В 1968 году на съёмках «Бассейна» Ален Делон отказался произносить реплику. Режиссёр Жак Дере настаивал. Делон молча посмотрел в камеру, и этот взгляд вошёл в финальный монтаж. Сцена стала культовой. Актёр, который победил текст молчанием, вот уже полвека вызывает у меня два чувства одновременно: восхищение и глухое раздражение.
Лицо, которое невозможно забыть
Начну с того, что отрицать очевидное глупо. Делон был красив так, как бывают красивы явления природы. Не «симпатичен», не «привлекателен». Красив совершенно, до оторопи, до несправедливости по отношению ко всем остальным мужчинам на экране.
Когда в 1960 году вышел «На ярком солнце» Рене Клемана, критик Жорж Садуль написал: Делон играет не лицом, а кожей. Странная формулировка. Но если пересмотреть фильм, понимаешь, о чём речь. Камера скользит по этому лицу, как по мрамору, и зритель забывает о сюжете. Том Рипли в исполнении Делона убивает, лжёт, присваивает чужую жизнь. А ты сидишь и думаешь: какие скулы...
Это первая причина моей любви. И первая причина ненависти. Потому что красота Делона работала как анестезия. Она усыпляла критическое восприятие. Режиссёры это понимали и эксплуатировали. Лукино Висконти, снявший его в «Рокко и его братьях», позже признавался в интервью журналу Cahiers du Cinéma, что выбрал Делона не за актёрский диапазон, а за «лицо ангела, способного на убийство». Формулировка жестокая. Но точная.
Актёр или маска? Мне часто возражают: Делон играл в десятках серьёзных картин. «Леопард» Висконти. «Самурай» Мельвиля. «Красный круг». «Месье Кляйн» Лоузи. Всё так. И в каждом из этих фильмов он великолепен.
Но вот что меня мучает. Пересмотрите «Самурая» 1967 года. Джеф Костелло, наёмный убийца, живёт один, почти не разговаривает, действует с механической точностью. Делон играет его безупречно. Теперь пересмотрите «Месье Кляйна» 1976 года. Робер Кляйн, антиквар в оккупированном Париже, живёт один, почти не разговаривает, действует с механической точностью.
Вы замечаете закономерность? Делон нашёл свою интонацию в начале шестидесятых и больше её не менял. Холодный взгляд, скупой жест, молчание вместо монолога. Это работало. Работало блестяще. Но актёрская эволюция? Где она? Марлон Брандо за ту же эпоху прошёл путь от Стэнли Ковальски до Вито Корлеоне, изменившись до неузнаваемости. Джек Николсон мог быть смешным, страшным, жалким. А Делон всегда оставался Делоном.
Его защитники скажут: в этом и гениальность. бра настолько мощный, что он подчиняет себе любой сценарий. по анализу такой логике, Делон не актёр, а стихия. Как ветер или прилив. Ветер не обязан меняться. Я понимаю этот аргумент. И всё равно не могу с ним согласиться.
Мельвиль и рождение мифа
Чтобы быть справедливой, нужно отдать должное одному человеку: Жан-Пьеру Мельвилю. Именно он превратил ограниченность Делона в нечто большее. До «Самурая» Делон снимался много, но бессистемно. Мелодрамы, приключенческие фильмы, исторические костюмы. Он был красивым молодым человеком в красивых декорациях. Мельвиль увидел другое. Он увидел пустоту. И решил сделать её содержанием.
Джеф Костелло существует в пространстве, из которого выкачан воздух. Его квартира пуста. Его лицо пусто. Его мотивы непрозрачны. Зритель проецирует на эту пустоту собственные смыслы. Мельвиль, по сути, изобрёл приём, который потом будут использовать десятки режиссёров: дать актёру ничего не играть и позволить камере сделать остальное.
Проблема в том, что Делон принял это за метод. Не за приём одного конкретного фильма, а за универсальный способ существования в кадре. И следующие тридцать лет он воспроизводил Джефа Костелло в разных костюмах. Я люблю «Самурая». Это один из лучших французских фильмов двадцатого века. Но я ненавижу то, что он сделал с карьерой Делона. Он дал ему алиби для лени.
Политика, скандалы и тень Маркович
Есть ещё одна сторона Делона, о которой неудобно говорить, но без неё портрет будет неполным. В октябре 1968 года телохранитель Делона, Стеван Маркович, был найден мёртвым на свалке под Парижем. Расследование быстро вышло за пределы криминальной хроники. Всплыли имена политиков, включая окружение президента Помпиду. Делона допрашивали. Обвинений ему не предъявили. Дело так и не было раскрыто.
Формально он чист. Но тень осталась. И эта тень странно, но усилила его настенный светильник. После дела Маркович Делон на экране стал не просто холодным. Он стал опасным. Зритель смотрел на него и не мог отделить актёра от слухов. А Делон, надо отдать ему должное, не пытался от этих слухов бежать. Он их приручил. Стал играть гангстеров, убийц, людей с двойным дном. И ежеминутно публика спрашивала себя: он играет или вспоминает?
Это цинично. Это эффективно. Это вызывает у меня одновременно профессиональное восхищение и человеческое отторжение.
Политические взгляды: когда молчание кончилось
Делон десятилетиями культивировал образ человека вне политики. Аполитичный красавец, самурай без идеологии. Но с годами маска стала трескаться.
В 1980-х он открыто поддержал Жан-Мари Ле Пена, лидера Национального фронта. Для французской интеллигенции это было предательством. В кинематографе все левые по традиции, по привычке, по самоощущению. Актёр такого калибра, публично симпатизирующий крайне правым, вызывал шок.
Делон не извинялся. Не объяснялся. Не отступал. В интервью 2013 года он заявил, что Ле Пен «говорит то, что думает большинство французов». Фраза, которую можно трактовать по-разному. Но контекст был однозначным.
Мне не нужно соглашаться с политическими взглядами художника, чтобы ценить его работу. Я спокойно смотрю фильмы Эйзенштейна, зная его отношения с советской властью. Читаю Селина, помня о его антисемитских памфлетах. Искусство и биография существуют в разных плоскостях.
Но с Делоном сложнее. Потому что его искусство неотделимо от его личности. Он не перевоплощался. Он всегда играл себя. И когда «себя» оборачивается человеком с такими взглядами, дистанция между экраном и реальностью схлопывается.
Старость как последняя роль
Последние годы Делона я наблюдала с чувством, которое трудно назвать итог:
В 2019 году на Каннском фестивале ему вручили почётную «Золотую пальмовую ветвь». Он вышел на сцену, постаревший, с тростью. Зал встал. Делон заплакал. И в этот момент я поняла, почему его невозможно просто ненавидеть.
Он плакал не как актёр. Он плакал как человек, который прожил жизнь на виду у миллионов и сейчас осознал, что она заканчивается. Камера показала его крупным планом, и я увидела то же лицо, что в «На ярком солнце». Те же скулы. Те же глаза. Но теперь в них была не пустота, а усталость. Настоящая, неотрепетированная.
Потом начались семейные скандалы. Дети публично ссорились из-за наследства. Сын Энтони и дочь Аннушка обвиняли друг друга в манипуляциях. Пресса смаковала подробности. Делон оказался заложником собственной легенды: человек, который всю жизнь контролировал свой образ, потерял контроль над самым важным.
Он умер 18 августа 2024 года в своём поместье в Души. Ему было 88 лет.
Почему «На ярком солнце» лучше, чем «Талантливый мистер Рипли»
Позвольте мне отвлечься на конкретный пример. Он объясняет мою двойственность лучше любых рассуждений.
В 1999 году Энтони Мингелла снял «Талантливого мистера Рипли» с Мэттом Деймоном. Отличный фильм. Деймон играет Рипли как социопата с комплексом неполноценности. Каждый жест продуман. Каждая эмоция объяснена. Зритель понимает, почему Рипли убивает, почему лжёт, почему хочет быть кем-то другим.
А теперь вернитесь к Делону в фильме 1960 года. Его Рипли не объяснён. Он просто существует. Убивает, потому что может. Лжёт, потому что ему это нравится. Никакой психологической мотивации. Никакого оправдания. И это страшнее.
Деймон играет злодея, которого можно пожалеть. Делон играет злодея, которым можно залюбоваться. Первый подход гуманнее. Второй честнее. Потому что настоящее зло редко приходит с объяснительной запиской.
Я люблю Делона за эту честность. И ненавижу за то, что он заставляет меня любоваться тем, чем любоваться не стоит.
Французская система звёзд и место Делона в ней
Чтобы понять феномен Делона, нужно вспомнить контекст. Французское кино 1960-х раскололась надвое. казалось бы, «Новая волна»: Годар, Трюффо, Шаброль. Молодые, дерзкие, презирающие студийную систему. С другой, традиционный коммерческий кино: Клеман, Дере, Вернёй.
Делон принадлежал ко второму лагерю. «Новая волна» его игнорировала. Годар ни разу не пригласил его сниматься. Трюффо предпочитал Жан-Пьера Лео. Для интеллектуалов Делон был слишком красив, слишком коммерческий, слишком «старый».
Но вот парадокс. Спустя шестьдесят лет фильмы Делона с Мельвилем и Висконти пережили большинство картин «Новой волны». «Самурай» цитируется чаще, чем «На последнем дыхании». «Леопард» входит в любой список величайших фильмов столетия. А Делон, отвергнутый интеллектуалами, стал символом французского кино для всего мира. Это ирония, которую он наверняка ценил. Молча, разумеется.
Что остаётся после Делона
Я начала с признания в двойственных чувствах. Пора объяснить, почему эта двойственность кажется мне не слабостью, а единственно честной позицией.
Делон не был великим актёром в том смысле, в каком великими были Оливье или Де Ниро. Он не перевоплощался. Не исчезал в роли. Не удивлял разнообразием. Он делал нечто другое: создал персонажа по имени «Ален Делон» и играл его полвека с абсолютной убеждённостью.
Этот персонаж красив, холоден, опасен, непроницаем. Он не просит сочувствия. Не объясняет мотивов. Не раскаивается. В мире кинематографа, где от актёра ждут эмоциональной открытости, Делон предложил закрытость. И публика приняла это с благодарностью. Потому что закрытость тоже бывает формой искренности.
Но за пределами экрана тот же набор качеств оборачивался жёсткостью, нетерпимостью, неспособностью к компромиссу. Дети, с которыми он ссорился. Женщины, которых он бросал. Политические высказывания, от которых не отказывался. Всё это не отдельные эпизоды. Это система. Тот же характер, что делал его великим на экране, делал его невыносимым в жизни.
Можно ли любить художника и осуждать человека? Конечно. Мы делаем это всегда. Но Делон не оставляет нам этого удобного выхода. Он не прятался за ролями. Его роли были им.
Поэтому мне остаётся только признать: я люблю и ненавижу не двух разных Делонов, а одного и того же. Человека, который превратил собственную ограниченность в стиль, а собственную жёсткость в эстетику. И сделал это так убедительно, что шестьдесят лет спустя мы всё ещё не можем отвести взгляд.
А может, в этом и состоит подлинный талант: не дать зрителю покоя даже после финальных титров?
Спасибо, что прочитали до конца!