Юля зашла ко мне на работу в пятницу. Я как раз вытаскивала занозу из лапы бульдога по кличке Зефир – третий пациент за день, который пытался меня укусить.
– Кирюш, мне надо на два дня уехать. Заберёшь моих?
«Моих» – это Арсений, девять лет. Лиза, шесть. Матвей, три года. Трое детей моей сестры, которая в тридцать три жила так, будто ей вечно двадцать.
– Юль, я работаю.
– Суббота-воскресенье. Ты же не работаешь по выходным.
Я работаю по выходным. Но Юля этого не запоминала.
– Ладно, – сказала я. – Два дня.
Она привезла их в субботу утром. Матвей спал у неё на руках, Лиза тащила розовый рюкзак размером с неё саму, а Арсений стоял в дверях и смотрел на меня так, будто я – контрольная по математике.
– Тут подгузники, тут лекарство от аллергии, тут его любимый сок, – Юля выставляла пакеты в коридоре. – Арсений сам всё знает.
Арсений кивнул. Третий класс, а уже привык быть взрослым.
Юля чмокнула каждого и исчезла. На лестничной площадке застучали каблуки – быстро, радостно, будто она не детей оставляла, а сдавала чемоданы в камеру хранения.
Первые два дня прошли терпимо. Матвей разлил компот на мой ноутбук. Лиза спросила, почему у меня нет мужа, тринадцать раз. Арсений сидел в углу дивана с книжкой про космос. Не мешал. Вообще не мешал. И от этого было тревожнее, чем от компота на клавиатуре.
В воскресенье вечером я написала Юле: «Во сколько заберёшь?»
Тишина.
В понедельник: «Юля, мне на работу».
Тишина.
Во вторник позвонила. Абонент временно недоступен.
Половина двенадцатого ночи, за стеной сопели трое чужих детей в моей кровати, а я ела холодные макароны из кастрюли. Пальцы пахли детским шампунем. И тут до меня дошло.
Юля не вернётся через два дня. Она звонила из аэропорта – я же слышала объявление о посадке, но пропустила мимо ушей. Каблуки по лестнице – она торопилась на рейс.
Первую неделю я злилась. Таскала Матвея к себе в клинику – оставить не с кем. Он сидел в приёмной и кормил печеньем лабрадора, который ждал прививку. Хозяйка сказала: «Какой у вас спокойный сын». Я не стала поправлять.
Лизу отводила в сад. Каждое утро она надевала сапоги не на ту ногу, и каждое утро я переобувала её в прихожей, а она спрашивала: «Тётя Кира, а мама скоро?»
Я говорила: «Скоро». Врала.
Арсений делал уроки сам. Ставил будильник на семь. Складывал одежду стопкой на стуле. Один раз я зашла – он стоит у окна и смотрит на улицу. Молча. Захотелось что-то сказать, но слов не нашлось. Прикрыла дверь и ушла.
На десятый день Юля прислала сообщение: «Мне нужно ещё время».
Я набрала ответ. Стёрла. Набрала снова. Стёрла. Пошла укладывать Матвея – он уже говорил «Кия» вместо «Кира» и тянул ко мне руки перед сном.
Вторая неделя. Я перестала есть из кастрюли – начала готовить. Не для себя. Лиза посмотрела на мою тарелку и сказала: «А почему ты ешь как грустная?» Шесть лет, а видит насквозь.
Варила суп. Жарила котлеты. Резала морковь тонкими кружочками – Матвей не ел толстые. Эту науку я освоила через три истерики и одну уборку пола.
А потом он стал разговаривать. Рассказал, что в школе нет друзей. Что любит рисовать, но мама говорит – рисование не профессия. Я молча купила ему альбом и акварель.
Через три дня он показал мне рисунок. Дом. Рыжий кот на крыльце. Четыре фигуры у забора – большая и три маленьких.
– Это кто?
– Это мы. А кот – это Зефир.
Зефир – бульдог. Но я не стала уточнять.
На двадцать пятый день Юля позвонила.
– Кирюш, я на море. Тут один человек. Ну, ты понимаешь. Мне надо ещё пару недель, ладно?
– Пару недель, – повторила я.
– Ты же справляешься? Арсений говорит, у вас всё хорошо.
Арсений говорит. Она звонит ему. Ему, но не мне.
– Юля, – сказала я. – Ты хоть понимаешь, что делаешь?
– Кир, не начинай. Я же не навсегда.
«Не навсегда» – тем же голосом, которым в детстве говорила «я верну». Про кофту, про деньги из копилки, про книгу, которую так и не отдала.
Из комнаты раздался грохот. Лиза закричала: «Матвей опять полез на шкаф!»
– Мне некогда, – сказала я и нажала отбой.
Вечером, когда все уснули, я сидела на кухне. Тридцатый день. Месяц. Холодильник облеплен Лизиными рисунками – радуги, коты, один грустный жираф. На полке в ванной четыре зубные щётки. В прихожей три пары детской обуви. Квартира пахла не кофе и антисептиком, как раньше. Порошком, карамельками и чем-то тёплым, чему я не знала названия.
Юля прислала фотографию – набережная, закат, бокал в руке.
Посмотрела на фотографию. Потом на холодильник, где Лизин жираф грустил между радугами. И набрала Юлю.
– Знаешь что, – сказала я. – Не торопись.
Пауза.
– Серьёзно?
– Нам тут нормально.
Я сказала «нам». Не «мне и твоим детям». Не «мне с ними». Нам.
Из комнаты вышел Арсений в пижаме. Остановился в дверях. Посмотрел на меня – тем же взглядом, что и в первый день. Только теперь это был не взгляд ребёнка, которого оставили. А того, который знает – его не бросят.
– Тётя Кира, Матвей забрал мою подушку.
– Иди. Сейчас разберёмся.
Он ушёл. Я допила остывший чай и пошла за ним.
В прихожей стояли три пары детской обуви и одна моя. Четыре пары – у порога.
Юля позвонила в пятницу вечером.