Инна плакала красиво. Даже в этом она была безупречна – ни красных пятен, ни распухших век. Глаза блестели, подбородок чуть подрагивал – и всё. Я стояла в дверях отцовской квартиры и смотрела, как она промокает веки платком с вышитой монограммой – «И.Л.», Инна Леонидовна. Этот платок отец подарил ей на первую годовщину их свадьбы. Я тогда ещё подумала: кто вообще дарит платки?
Но сейчас платок был к месту. Папы не стало три дня назад.
***
Мне тридцать четыре, Инне – пятьдесят один. Она появилась, когда мне было четырнадцать и когда мама уехала в Калининград к новому мужу. Просто собрала два чемодана и сказала: «Лера, ты уже взрослая. С папой тебе будет лучше».
Мне было не лучше. Мне было никак. А потом появилась Инна – тихая женщина с короткой стрижкой и привычкой накрывать стол на троих, даже когда я не выходила из комнаты. Она никогда не говорила «я тебе не чужая». Она вообще мало говорила. Ставила тарелку у моей двери, стучала костяшками пальцев два раза – и уходила.
Двадцать лет. И я ни разу не назвала её мамой.
Не потому что она не заслужила. А потому что я боялась. Если назову – и она тоже уедет, как та, первая.
Папа это знал. Мы никогда об этом не разговаривали, но он знал. Иногда ловила его взгляд – когда Инна приносила мне чай с чабрецом и я говорила ей «спасибо» таким тоном, будто благодарю кассира в магазине. Отец смотрел на меня, потом на неё. Накидывал свою вечную синюю куртку и выходил на балкон – стоять, молчать, смотреть во двор.
Инна ни разу не пожаловалась. Ни ему, ни мне. Только в прошлом году, на мой день рождения, когда я привезла мужа Артёма и дочку Настю, – Инна накрыла стол, как всегда. И пока я кормила Настю в спальне, услышала через стенку, как она говорит отцу: «Гена, может, хоть внучку она мне доверит?»
Голос был ровный. Без обиды. Просто факт.
Я тогда чуть не вышла. Чуть не сказала: «Инна, простите. За все эти годы – простите». Но Настя заплакала, и момент прошёл.
***
И вот – квартира на Ленинском. Февраль. Батареи шпарят, а всё равно холодно. Запах борща – Инна приготовила его вчера и поставила на плиту. По привычке – на троих.
Инна сидела за столом в гостиной, в чёрной водолазке, и перебирала бумаги. Пальцы у неё длинные, с широкими ногтями, без лака – она никогда не красила ногти. Говорила, что это «ненужная суета». Я вспомнила, как в детстве завидовала её рукам – они были такие спокойные. Всегда точно знали, куда двигаться.
Но сейчас пальцы подрагивали.
– Лера, – она подняла глаза. – Я нашла копию завещания. Он оставил её в среднем ящике, в папке с квитанциями за свет. Оригинал – у нотариуса.
Я подошла. Села напротив. Между нами – стол, за которым мы ужинали тысячу раз. Царапина на углу – Настя прошлым летом провела вилкой. Инна тогда только сказала: «Ничего, это же дерево. Живое.»
– И что там? – спросила я. Голос вышел будничный, как будто мы обсуждали квитанции, а не папину последнюю волю.
Инна отложила платок. Тот самый, с монограммой. Мокрый.
– Квартира – тебе, – Инна говорила ровно, без паузы. – Дача в Малаховке – тебе. Машина – тебе.
Она замолчала.
– А вам? – спросила я.
– Мне – книги. И фотоальбомы.
Я смотрела на неё. Она не плакала. Только держала платок двумя руками, как держат что-то хрупкое, что вот-вот разобьётся.
– Инна, – сказала я. – Это ошибка.
– Это его воля, Лера.
– Нет. Это его ошибка.
Я встала. Прошла в коридор. Куртка висела на крючке – папина, синяя, с вытертыми локтями. Он носил её лет десять и отказывался выбрасывать. «Разношенная – значит, моя», – говорил он. Я провела рукой по рукаву. Ткань пахла его одеколоном. Дешёвым, резким – он пользовался одним и тем же лет двадцать.
В кармане куртки лежал конверт. Я знала, что он там. Отец позвонил мне за неделю до того, как его не стало. Сказал: «Лерка, загляни в мою синюю куртку, когда время придёт. Там всё объяснено.»
Я тогда не поняла. А он не стал объяснять.
Достала конверт. Открыла. Внутри – записка, сложенная вчетверо, на тетрадном листе в клетку.
«Лера. Я оставил всё тебе, потому что Инна не возьмёт. Я пробовал. Она сказала, что приехала ко мне не за квартирой. Но ты-то знаешь, что без неё ты бы не выросла такой. Так что реши сама. Ты уже взрослая. По-настоящему».
Последние два слова были подчёркнуты.
Я перечитала записку. Потом ещё раз. Ты уже взрослая. Так говорила мама, когда уезжала. И так написал папа. Но он вложил в эти слова другое.
Мама сказала – и оставила меня.
Папа написал – и дал мне выбор.
За окном кто-то хлопнул дверью подъезда. Я машинально сложила записку обратно вчетверо – точно по сгибам – и вернулась в гостиную. Инна не двигалась. Сидела, как сидела. Платок – рядом с папкой.
Я положила перед ней записку.
– Читайте.
Она взяла листок. Я видела, как двигаются её глаза – слева направо, потом обратно, будто перечитывала одну строчку.
Потом опустила листок.
– Он знал меня, – сказала Инна. И улыбнулась. Уголком рта, едва заметно.
– Инна. – Я села рядом, не напротив. – Я завтра поеду к нотариусу. Квартира – пополам. Дача – ваша. Вы там каждое лето вкалывали.
– Лера, не надо. Он решил.
– Он решил, что я решу. Так и написано.
Она посмотрела на меня. Долго. Как будто искала что-то в моём лице. Потом кивнула.
– Хорошо.
И заплакала. Некрасиво. По-настоящему. Лицо покраснело, нос распух, и ничего красивого в этом не было. Она закрыла лицо руками – теми самыми спокойными руками, которые всегда знали, что делать.
Я обняла её. Впервые за всё это время.
И тихо сказала одно слово. То самое, которое застряло у меня в горле двадцать лет назад.
Её дыхание сбилось. Она притянула меня ближе. Пальцы сжали мне плечо – сильно, до белых костяшек. Как будто боялась, что я сейчас уйду.
Но я никуда не собиралась.
На столе лежал мокрый платок с монограммой «И.Л.». И я вдруг подумала: это неправильные инициалы. Надо бы вышить другие.
Мы просидели до темноты. Пили чай с чабрецом – она заварила его, не спрашивая, как и всегда. На плите стоял борщ на троих. Я разогрела его, разлила на двоих.
И он оказался вкусным. Как всегда.