Королевство кривых зеркал.
Областной город N встретил Агнию Родимову не хлебом-солью, а запахом выхлопных газов, жареных пирожков и гнилых яблок с базара, что расположился прямо у вокзала. Сентябрь 2001 года выдался тёплым, но промозглым . Небо висело низкое, серое, будто наволочка, которую давно не стирали.
Вокзал был огромным, сталинской постройки, с колоннами и лепниной, которая местами отваливалась и лежала на асфальте мелкими осколками. Над главным входом горела неоновая вывеска «Город N», но буква «Г» мигала и иногда превращалась в «Ород N», что выглядело зловеще. У ступеней толклись цыгане в цветастых юбках, мужики с авоськами, полными дешёвой вод.ки, и несколько бомжеватых личностей, которые спали прямо на газонах, не боясь ни милиции, ни ос.
Две девушки стояли с двумя клетчатыми сумками . Одна сумка, дешёвая китайская, норовила свалиться в сторону касс сама по себе, будто её кто-то дёргал за невидимую верёвку.
— Ну и вонь, — Зойка Смирнова, боевая подруга с короткой стрижкой, которую она сама себе выстригла ножницами «под мальчика», и вечно растрепанными нервами, громко чихнула. — А говорили, город — мечта. Мечта — это чтобы нос затыкать, что ли?
Агния промолчала. Она сжимала в кармане куртки тощую пачку денег в носовом платке. Четыре тысячи рублей, всё, что удалось утаить от материной бутылки. Дома, в селе Осиновка, остались два брата-подростка — Илюшка пятнадцати лет и Сережка тринадцати . И мать, которая после смерти отца полюбила только одно: гори.лку. Родимова-старшая, Галина, теперь была похожа на тень: вечно с синяками (то ли упала, то ли кто приложил), пьяная в стельку или на стадии похмелья, когда тряслись руки и она плакала над фотографией мужа. Агния забирала братьям еду из школьной столовой, зашивала им рубашки, латала дыры на носках, а по ночам плакала в подушку, чтобы никто не слышал. Она следила ни только за братьями, но и за огородом, за десятком кур, чтоб мама или ее " друзья" не стащили. Не жизнь, а постоянная война за выживание.
Училище на повара закончила с красным дипломом. Оно находилось в пятнадцати километрах от села, в небольшом районном городке. Как сказала соседка : " Агнеш, ты и пацаны всегда будете сыты. Иди. Учись. И все закроют, а столовки, кафе и рестораны - нет. Мы ж все не любим поесть!" Вот и пошла. Выбор не велик был. Там хоть степендия , на практике кормили... Умела Агния варить борщ, который сам просился в рот, и лепить пельмени с закрытыми глазами — до пятидесяти штук в минуту. В с тестом. Оно слушалось ее. Жило в маленьких ладошках. Всегда пышной, ноздреватое, вкусное. Мастер производственного обучения, тётя Клава, плакала на выпускном: «Агния, ты — талант. Пропадёшь в этой дыре. Уезжай». И Агния уехала. Потому что в Осиновке ресторанов не было. Был один сельский клуб «Колос», где пахло перегаром, отчаянием и дешёвыми духами «Красная Москва», которыми заливалась продавщица из ларька.
Девяностые только-только закончились, но на самом деле они никуда не делись. Они просто переоделись в новые пиджаки и продолжили править бал. В городе N ещё гремели разборки, хотя уже не такие кровавые, как пять лет назад. По ночам стреляли, но реже. По утрам находили трупы, но уже не каждый день. Рэкетиры постепенно становились «бизнесменами», братки — «депутатами», а челноки с вещевых рынков — «индивидуальными предпринимателями». Страна карабкалась из грязи в князи, цепляясь за каждую возможность.
Агния не знала всей этой политики. И не хотела знать. У них и телевизора то не было в доме. Сгорел старый, а на новый денег не было. Только радио да книги. Она знала другое: у неё есть диплом, две руки и желание жить не в дерьме.
— Не ной, Зой. Мы вырвались, — сказала она твёрдо. И поправила съехавший набок огромный балахон.
Балахон был серый, мешковатый, размера эдак пятого, с длинными рукавами, которые закрывали пальцы, и капюшоном, способным вместить ещё одну голову. Под ним надёжно пряталось то, чего Агния стыдилась больше всего на свете. А она была невысокая — метр пятьдесят восемь, худенькая, с тонкими запястьями и копной огненно - рыжих волос, которую вечно трепал ветер. Лицо всё в веснушках , будто кто-то кисточкой побрызгал, нос курносый, губы пухлые , бантиком. Идеальная куколка из немецкого фарфора. Если бы не одно проклятое «но».
Грудь. Третий размер. Для такой мелкой девчонки — несоразмерно, вызывающе, неприлично, катастрофически большая. В селе бабы за спиной шептались: «Переросток», «Сисястая», «В кого такая уродилась?», а мужики пялились откровенно, даже старый дед Егор, который ничего уже не видел. В училище мальчишки дразнили «Мамой» и «Пышкой». Однажды в раздевалке однокурсницы засмеялись, когда Агния переодевалась: «Эй, Родимова, у тебя там что, арбузы?» С тех пор Агния поклялась носить только балахоны, толстовки на три размера больше, футболки-оверсайз и молиться (хотя в бога не особо верила), чтобы никто никогда не увидел её настоящую фигуру.
— Пошли, — сказала она решительно. — Сначала квартиру снимем. Потом работу найдём.
Зойка вздохнула, подхватила бунтующую сумку, и они пошли вдоль грязного проспекта. Напротив вокзала горела вывеска кафе «Сказка», из которой доносился запах пережаренных котлет, пирожков и сигаретного дыма. Рядом ларёк с надписью «Союзпечать» продавал жвачку «Turbo», кассеты с группой «Руки Вверх!» и пачки «Winston». Из разбитого динамика на столбе гремела музыка: «Малыш, не плачь, я рядом, но завтра я ухожу на войну…»
2001 год. До «Норд-Оста» ещё год, до бешеного роста цен тоже, но что-то уже менялось. В воздухе висело напряжение: люди ещё не привыкли к тому, что можно не бояться каждый день за свою жизнь, уже начинали понемногу верить в лучшее. На остановке стояла очередь — женщины в болоньевых куртках, мужчины в кожаных косухах, подростки в широких штанах «труба». У всех уставшие, обветренные лица. Девяностые оставили след: мешки под глазами, нервный тик, привычку оглядываться.
— Агний, а ты боишься? — спросила вдруг Зойка.
— Чего?
— А всего. Мы тут одни. Денег — кот наплакал. Мужиков нет. Если что — нас даже защитить некому.
Агния остановилась. Посмотрела на подругу. Зойка была её единственной опорой — вместе учились, вместе бегали от пьяной матери, вместе прятали копейки в кубышку. Зойка была похуже характером: резкая, языкастая, могла послать куда подальше грузчика или продавца. Но внутри — трусиха.
— Зой, слушай сюда, — Агния взяла её за плечо. — Мы не одни. У нас есть мы. А это уже армия. Поняла?
— Поняла, — Зойка шмыгнула носом. — Ты у нас командир с сиськами.
— Заткнись! — Агния шлёпнула её сумкой. И обе засмеялись. Первый раз за долгое время.
Они свернули в переулок, где висели объявления: «Сдам квартиру. Без посредников. 2000 руб. + ком.услуги». Номер телефона был написан от руки, корявым почерком. Агния достала мобильник — старенькую «Нокию 3310», которую ей отдал сосед перед отъездом («Агния, ты там одна пропадёшь, бери»). В селе еще не было сотовой связи, только в городе. Набрала номер.
— Алло? Здрасьте. По объявлению. Да, две девушки. Очень тихие. Не курим. Почему не курим? Курим, но на лестнице. Редко. Когда нервничаем . Да, приедем сейчас.
Она отключила телефон . Зойка смотрела с уважением.
— Ты врёшь как дышишь.
— Это не враньё. Это самопрезентация, — наставительно сказала Агния. — Пошли, посмотрим на нашу новую жизнь.
Квартира оказалась на окраине, в панельной пятиэтажке, где лифта не было даже в проекте. Зато на первом этаже был магазин «Продукты», пахнущий тухлой капустой и кошачьей мочой. Хозяйка, тётя Рая, лет шестидесяти, с лицом, похожим на печёное яблоко, встретила их на площадке.
— Девки, а чего такие молодые? — спросила она подозрительно. — Работаете где?
— Будем, — уверенно сказала Агния. — Мы повара. Из училища.
— Повара — это хорошо. А то тут прошлые жильцы… наркоманы были. Вену себе прямо на кухне ставили. Я потом два месяца отмывала.
Она открыла дверь.
Квартира была убитая. Окончательно и бесповоротно. Однушка с совмещённым санузлом, где унитаз стоял на пьедестале из красного кирпича, потому что трубы подгнили. Обои в цветочек, но цветочек был какой-то бледный, болезненный, словно пережил ядерную зиму. Раковина на кухне держалась на честном слове и двух гвоздях, вбитых в стену. Холодильник «Саратов» 1978 года выпуска гудел как реактивный самолёт.
— Это что, стилизация под послевоенный Берлин? — прошептала Зойка, заглядывая в туалет. Там висела верёвка с прищепками и старыми трусами.
— Не нравится — не берите, — обиделась тётя Рая. — Две тыщи в месяц плюс свет. Вод.ка и та дороже . Берите, разобрали бы уже. Дешевле не найдете.
Агния посмотрела на дыру в стене на кухне, через которую виднелось небо — серое, равнодушное, такое же, как на вокзале. Потом перевела взгляд на Зойку. Та едва заметно кивнула.
- Заделаем!- шепнула, показывая глазами на дырку.
— Берём, — сказала Агния. — На два месяца вперёд.
Она отсчитала четыре тысячи. Тётя Рая пересчитала, пожевала губами, спрятала деньги в лифчик (прямо при них) и удалилась, оставив ключи. Но прежде написала расписку. Все как учил сосед сделали.
— Я сейчас блевану, — сказала Зойка, когда дверь закрылась. — Мы будем жить в этом склепе?
— Будем, — Агния открыла окно, чтобы проветрить запах кошачьей мочи. — Но недолго. Год-два, встанем на ноги. Купим себе квартиры. Нормальные.
— Ага, — усмехнулась Зойка. — Скажешь тоже. Купим. На что? На зарплату посудомойки?
— Зой, поменьше скепсиса, побольше веры, — строго сказала Агния, хотя внутри самой всё сжималось от страха. — Давай лучше вещи разбирать. И все отмывать.
Они разложили сумки. У Агнии было три кофты, двое джинсов, старые кеды, кастрюля (единственное ценное, что осталось от бабушки), разделочная доска и любимый нож. У Зойки — косметика (дешёвая, из киоска), фен (сломанный) и три пары колготок, джинсы, свитера.
Потом принялись за уборку. Отдраили все. Даже старые шторы с окон постирали, выгладили, повесили. Они нашли древний утюг в кладовке. На их счастье- рабочий.
Вечером , уставшие , они сидели на продавленном диване, который пах собакой (хотя собаки в квартире никогда не было), и ели гречку с тушёнкой из банки, купленной по скидке в магазине. За стенкой кто-то орал песню группы «Сектор Газа»: «Лирика, лирика, лирика — кругом одна лирика!» Сосед сверху топал, будто танцевал чечётку.
— Агния, — сказала Зойка, облизывая ложку. — А ты веришь, что у нас всё получится?
Агния помолчала. За окном завывала милицейская сирена , кого-то везли. Где-то вдалеке хлопнула дверь машины, раздались крики.
— Верю, — сказала она наконец. — Потому что хуже, чем в Осиновке, уже не будет. А в городе… тут хотя бы есть шанс. Туда мы всегда вернемся. Надо пробовать.
— А если нет? — не унималась Зойка.
— Тогда мы сдохнем, но красиво, — Агния усмехнулась. — С гречкой и тушёнкой.
Зойка расхохоталась. Агния тоже. Они смеялись до слёз, до колик в животе, пока сосед сверху не постучал по батарее: «Спать, ироды!»
— Ну вот, — вытерла слёзы Агния. — У нас уже сосед. Как в настоящей городской квартире. Жизнь налаживается.
Она выключила свет — единственную лампочку без абажура. В темноте было слышно, как капает кран на кухне. Кап-кап-кап. И где-то далеко, на улице, продолжали жить своей страшной и весёлой жизнью двухтысячные.
Агния закрыла глаза. И впервые за долгое время улыбнулась перед сном. Не истерично, а спокойно, по-настоящему.
Она не знала, что уже завтра начнутся настоящие приключения. И что один очень опасный мужчина совсем скоро перевернёт её жизнь с ног на голову. Или она его...трудно разобраться. Но это будет потом.
А пока — спи, Агния. Завтра новый день.