Гюстав Флобер создавал роман «Госпожа Бовари» шесть лет, с сентября 1851 года по март 1857 года. Он мог переписывать одну страницу по восемнадцать раз и готов был потратить неделю на одну фразу, потому что искал «le mot juste» – единственно верное слово.
Рукопись – все черновики, варианты, сценарии – хранится в Муниципальной библиотеке Руана. Флобер писал на больших листах, используя каждый дюйм бумаги, поля и обороты. На одном листе могло быть до пяти слоев правки. Генетический анализ рукописи показал: пятьдесят черновых листов могли предшествовать одному окончательному.
«Когда мой роман будет окончен, через год, я принесу тебе мою рукопись полностью, из любопытства. Ты увидишь, с помощью какого сложного механизма я прихожу к одной фразе», – писал Флобер своей верной подруге Луизе Коле 15 апреля 1852 года. Однако закончил книгу только через 5 лет. И этот «сложный механизм» стоил ему нервов, здоровья и отношений.
Когда роман публикуют, его встретят скандалом и автор предстанет перед судом за оскорбление общественной морали, религии и добрых нравов.
Журнальная публикация: первый тревожный звонок
Роман начал выходить в «Ревю де Пари» («Revue de Paris») с 1 октября по 15 декабря 1856 года. Редактировал журнал Максим Дюкан – друг Флобера. Казалось бы, что может пойти не так? Да все!
Издательство потребовало сокращений. Для Флобера, который выверял каждую запятую, это было кощунством. Он яростно сопротивлялся, но редакция стояла на своем.
7 декабря 1856 года Флобер пишет разгромное письмо директору журнала Леону Лорану-Пишу. Четыре страницы праведного гнева о том, что рукопись пролежала в редакции три месяца. И если у редакции были претензии, то их должны были высказать до публикации. Теперь берите, как есть, или отказывайтесь. Он, Флобер, и так «согласился на изъятие одного, по моему мнению, весьма важного пассажа, потому что "Ревю" уверяла меня, что это для нее опасно»…
Редакция думала иначе и вычеркнула 78 «пассажей». Обнаружив это, Флобер пришел в ярость, пригрозил снять роман и добился восстановления большинства мест. Но во время печати ему все равно навязали новые купюры, включая смягчение знаменитой «сцены в карете», которая, к слову, на самом манускрипте вычеркнута не была.
Суд: империя против писателя
29 января 1857 года Флобер предстал перед судом. Обвинение формулировалось убийственно: «оскорбление общественной и религиозной морали, а также добрых нравов».
Прокурором был Эрнест Пинар – тот самый человек, который незадолго до этого добился осуждения «Цветов зла» Шарля Бодлера. Казалось, судьба Флобера предрешена.
Но у писателя оказался козырь. Его защищал Жюль Сенар – друг семьи, бывший председатель Национального собрания и бывший министр внутренних дел. Один из лучших адвокатов своего времени.
Сенар построил защиту на парадоксальном, но блестящем тезисе: роман морален, потому что Эмма Бовари за свое прелюбодеяние жестоко наказана – она умирает в мучениях. Кто после этого захочет ей подражать?
7 февраля 1857 года суд оправдал Флобера.
Когда в апреле 1857 года роман вышел отдельным изданием в двух томах в парижском издательстве «Братья Мишель Леви» («Michel Lévy frères»), Флобер поместил на отдельном листе посвящение не лучшему другу и не любимой женщине, а своему адвокату. И добавил неожиданное признание: судебный процесс парадоксальным образом придал его книге «неожиданный авторитет». Скандал сделал роман знаменитым.
Скальпель вместо пера: как встретили «Бовари»
В 1857-1858 годах вышло более тридцати рецензий. Четыре из них принадлежали гигантам: Сент-Бёву, Бодлеру, Барбе д’Оревильи и Жорж Санд. Критики разделились на три лагеря. Одни сравнивали Флобера с Бальзаком – кто-то называл его эпигоном, кто-то – наследником, превзошедшим учителя. Другие спорили о морали: сторонники обвинения клеймили книгу, сторонники защиты твердили, что самоубийство Эммы – это наказание за грех.
Третьи – и их оказалось большинство – навесили на Флобера ярлык «реалиста». Это понятие вошло в моду после выставки Гюстава Курбе «Реализм» в 1855 году. Флобера постоянно причисляли к этой школе и упрекали в «вульгарном и часто шокирующем реализме», в излишней детализации, в фотографичности описаний.
Сам Флобер этот ярлык терпеть не мог. Он писал Жорж Санд, что его заботит не реальность сама по себе, а «иллюзия реальности», достигаемая чисто формальными средствами.
Самая знаменитая рецензия принадлежала Сент-Бёву. Она вышла в официальной правительственной газете «Монитёр универсель»» («Le Moniteur universel») 4 мая 1857 года – через три недели после выхода книги. Статья была в целом благосклонной, но содержала упрек в отсутствии положительных героев, и завершалась прославленной фразой: «Отдавая себе полный отчет в том предвзятом подходе, который является самим методом и составляет поэтику автора, один упрек я адресую его книге: добро слишком отсутствует; ни один персонаж его не олицетворяет. […] Вот мои возражения книге, достоинства которой я, впрочем, ценю очень высоко: наблюдательность, стиль (за исключением некоторых пятен), рисунок и композицию. […] Сын и брат выдающихся врачей, господин Гюстав Флобер держит перо так, как другие держат скальпель. Анатомы и физиологи, вы – повсюду!»
Эта метафора писателя-хирурга, препарирующего реальность, оказалась пророческой. Позже появится знаменитая карикатура Лемо, на которой Флобер изображен вскрывающим тело Эммы Бовари.
Бодлер против всех: гениальное одиночество
Среди всеобщего шума нашелся один голос, который сразу понял, что перед ним не «безнравственный роман», а произведение искусства. Это был Шарль Бодлер.
Он опубликовал рецензию в журнале «Артист» («L’Artiste») 18 октября 1857 года. И написал то, чего от него никто не ждал – защиту «безнравственности» как таковой:
«Многие критики сказали: это произведение, прекрасное своей тщательностью и живостью описаний, не содержит ни одного персонажа, который представлял бы мораль, говорил бы от лица совести автора. Где же тот банальный и легендарный персонаж, призванный объяснить басню и направлять разум читателя? Иными словами, где обвинительная речь?
Абсурд! Вечное и неисправимое смешение функций и жанров! Подлинное произведение искусства не нуждается в обвинительной речи. Логики произведения достаточно для всех требований морали, и читателю остается лишь сделать выводы из развязки.
Что касается сокровенного, глубокого персонажа басни, то это, несомненно, женщина-прелюбодейка; только она, обесчещенная жертва, обладает всеми прелестями героя. Я только что сказал, что она почти мужественна, и что автор украсил ее (возможно, бессознательно) всеми мужскими качествами».
Бодлер утверждал: произведение искусства не нуждается в «обвинительной речи» или «моральном персонаже». Его логики достаточно. Истинная мораль заключена не в послании, а в том, как книга устроена изнутри. Это был пророческий взгляд – то, что мы сегодня назвали бы внутренней этикой формы.
«Госпожа Бовари – это я»: правда и легенда
На вопрос, кто был прообразом Эммы, Флобер якобы ответил: «Госпожа Бовари – это я». Такой фразы дословно нет в его письмах. Ее пересказал друг писателя Максим Дюкан, и она стала легендарной. Но она точно передает суть: Флобер вложил в героиню свою тоску по идеалу, показал разрыв между мечтой и прозой жизни.
В письме к Луизе Коле 1853 года он признавался: «Все, что я люблю, уходит. Этой ночью я писал сцену свидания Эммы и Леона в карете. И мы там будем, мы оба, и мне будет так же тоскливо, как им, когда я переворачиваю последнюю страницу».
Флобер не просто описывал страдания – он их проживал. И требовал от себя абсолютной точности. Сцену отравления Эммы мышьяком он писал, консультируясь с братом-врачом Ашилем Флобером. Он намеренно сделал смерть героини не «красивой», а натуралистически ужасной: рвота, корчи, черные пятна на теле – никаких романтических иллюзий.
После суда: бегство в Карфаген
Скандальный успех имел и обратную сторону. По настоянию друзей и семьи Флобер ненадолго уехал из Парижа в Круассе, чтобы избежать назойливого внимания прессы. Там он начал работу над «Саламбо» – романом о древнем Карфагене. Это был осознанный уход от современности в экзотику и историю и реакция на обвинения в безнравственном копании в грязных подробностях провинциальной жизни.
Позже, уже в 1881 году, Эмиль Золя напишет о значении «Госпожи Бовари» для всей французской литературы:
«Когда появилась "Госпожа Бовари", произошла целая литературная революция. Показалось, что формула современного романа, разрозненно существовавшая в колоссальном творчестве Бальзака, была сведена и ясно сформулирована на четырехстах страницах одной книги. Кодекс нового искусства оказался написан. "Госпожа Бовари" обладала четкостью и совершенством, которые сделали ее типовым романом, окончательной моделью жанра. […] Успех "Госпожи Бовари" был ошеломляющим. За неделю Гюстав Флобер стал известен, прославлен, провозглашён.»
Сегодня рукописи Флобера полностью оцифрованы и доступны на сайте Центра Флобера в Руане. Любой желающий может увидеть исписанные вдоль и поперек листы, слои правки, зачеркнутые и восстановленные слова. Увидеть лабораторию человека, который превратил скандал в успех, а кропотливый труд в искусство.
Александра Дмитриева
Читайте также:
«Великий Гэтсби», первое издание: полный провал при жизни – невероятный успех после смерти
«Потерпевший кораблекрушение»: как русский ученый нашел в Эрмитаже прародителя морских романов