Юлиана узнала об этом в четверг. Позвонил Кондрат, и голос у него был такой, будто ему залили кипяток за шиворот.
— Мать продала двушку. Я заехал проверить трубы, а там ремонт и чужие шторы висят.
— Как продала? Кому?
— Через агентство. Три миллиона двести. Договор зарегистрирован, всё чисто.
— А деньги?
Кондрат тяжело замолчал. Потом глухо выдохнул:
— А деньги мать раздала, Юлиана. Раздала.
***
Аполлинария Петровна жила совсем одна уже восемь лет. Старая хрущёвка в Бирюлёво, первый этаж, батареи зимой еле тёплые. Юлиана приезжала к ней только на Новый год и день рождения. Сын Кондрат заглядывал и того реже. Звонили по расписанию, по воскресеньям: три дежурные минуты, иногда пять. Юлиана всегда вешала трубку с лёгким сердцем: не жалуется, голос бодрый — значит, всё в порядке.
И вот знаете, как это обычно работает? Человек ни на что не жалуется, и ты с облегчением решаешь, что ему хорошо. А он, оказывается, просто перестал надеяться, что его кто-то услышит.
***
Теперь мать снимала крошечную комнату в коммуналке у Павелецкой. Девять квадратов, обшарпанный стол и узкая железная кровать. На продавленном подоконнике — сиротливая фиалка в пластиковом горшке и потёртый молитвослов с закладкой из длинного аптечного чека.
Юлиана примчалась в субботу. Мать сидела у окна в байковом халате и толстых вязаных носках. Слишком, пугающе спокойная. Молча налила дочери чай в единственную кружку с тёмной трещиной на ручке, а себе даже не стала.
— Сядь, Юлиана. Чего стоишь.
— Ты продала квартиру и раздала все деньги! Каким-то чужим людям?!
Мать невозмутимо достала из-под подушки общую тетрадку в клетку. На обложке выцветшей синей ручкой было выведено: «Расходы». Открыла нужную страницу и молча протянула дочери.
«Храм Покрова — 400 000. Фонд "Старость в радость" — 300 000. Соседке Захаровне на операцию — 350 000. Почтальонше Свете — 200 000 (дочка в коляске). Сантехнику Егорычу — 150 000 (жена умерла, двое детей). Приют "Ласковый дом" — 250 000. Мальчику Власу на слуховой аппарат — 180 000».
Всего двадцать три аккуратные строчки. Три миллиона сто тысяч рублей. Ровно сто тысяч мать оставила себе.
— На полгода аренды и еды хватит, — ровно сказала она. — А там пенсия. Как-нибудь проживу.
— Мам... У тебя деменция?
— Давление сто сорок и старческий артрит в колене. А голова, слава богу, работает.
— Тогда зачем?! Это же наше с Кондратом законное наследство!
— А ты когда последний раз ко мне домой приезжала? — мать посмотрела прямо ей в глаза.
Юлиана открыла рот и тут же его закрыла. В апреле, на её день рождения. Привезла дежурный торт из кондитерской и какой-то подарочный набор полотенец.
— Восемь месяцев назад, — утвердительно кивнула мать. — Кондрат был в феврале. Заскочил на пятнадцать минут, сунул мне коробку шоколадных конфет. А у меня тяжёлый диабет уже три года. Он просто забыл.
Мать перевела дыхание и продолжила:
— Захаровна с четвёртого этажа стучала мне в дверь каждое божье утро. Восемь лет подряд. Носила горячий суп по вторникам и четвергам. Когда я зимой упала на обледенелом крыльце и сломала руку, сантехник Егорыч вызвал «скорую» и на руках довёл меня до квартиры. Ты об этом узнала только через неделю, когда я сама тебе позвонила. И всё, что ты сказала: «Мам, ну ты поаккуратнее там ходи».
— Но я же правда не знала, что ты упала... — пролепетала дочь.
— Потому что ты ни разу об этом не спросила.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Только за тонкой стеной кто-то громко включил телевизор. Мать взяла свой молитвослов. Из него на стол выпал сложенный вдвое листок из блокнота, исписанный мелким, ровным почерком.
«Кто был рядом. Захаровна — каждый день, 8 лет. Света — три раза в неделю, 5 лет. Егорыч — по первому зову. Мальчик Влас — выносил мусор.
Юлиана — звонила по воскресеньям (иногда забывала). Кондрат — 2-3 раза в год».
Юлиана дочитала этот страшный список и, не сказав ни слова, отошла к пыльному окну.
Вы только представляете себе эту картину? Соседский мальчик Влас безвозмездно выносил старушке мусор. А родная, обеспеченная дочь просто звонила по воскресеньям. И то — иногда забывала.
***
Кондрат примчался только через два часа. Фурией влетел в тесную комнатку, большой, красный, в распахнутом пуховике. От него за версту пахло дорогим парфюмом, бензином и диким раздражением.
— Мать, ты совсем с ума сошла на старости лет?! Мы завтра же подадим в суд и аннулируем сделку!
— Подавай, — невозмутимо парировала Аполлинария Петровна. — У меня есть официальная справка от психиатра, специально получила за день до продажи. Абсолютно дееспособна.
— Ладно, церковь, ладно какой-то там фонд. Но сто пятьдесят тысяч обычному ЖЭКовскому сантехнику?!
— У Егорыча полгода назад жена от рака умерла. На руках остались двое мальчишек, три и пять лет. Я оплатила им частный садик наперёд за пять месяцев, а дальше он выбьет государственную субсидию: я уже всё узнала и договорилась.
Она говорила об этом совершенно спокойно, как об обыденном деле, которое давно и бесповоротно решено.
— А нам?! — взвился Кондрат.
— А вам я все эти восемь лет давала самое дорогое, что у меня было. Своё время. Каждое воскресенье сидела у телефона и ждала вашего дежурного звонка. По праздникам накрывала стол на троих — всё надеялась, вдруг мимо будете проезжать, заедете. Запечённая курица остывала, засыхала, и на третий день я её со слезами выбрасывала дворовым собакам.
Юлиана вдруг остро вспомнила прошлый Новый год. Мать робко спросила, приедут ли они с мужем. Юлиана тогда отмахнулась: нет, мам, мы в этот раз к его родителям на дачу. Мать тихо сказала в трубку «ну ладно» — таким надломленным голосом, как будто ей со всей силы наступили на больную ногу, а она из гордости не хочет, чтобы это заметили.
— Я дарила вам свою материнскую любовь абсолютно бесплатно и без всяких расписок, — жёстко закончила мать. — Но вы её не взяли. Вам было некогда. А эти чужие люди — брали. Причём даже не просили.
Кондрат побагровел, резко развернулся и вышел, с такой силой хлопнув хлипкой дверью, что несчастная фиалка в горшке испуганно задрожала на подоконнике.
Юлиана сквозь слёзы смотрела на постаревшую мать в растянутом халате и шерстяных носках, на эти жалкие девять метров чужой комнаты, на открытую тетрадку «Расходы», в которой ровным столбиком поместилась вся невысказанная материнская обида за долгие восемь лет.
— Мам... Почему ты нам ничего не сказала? Мы бы...
— Что бы вы? — горько усмехнулась старушка. — Начали бы из-под палки приезжать по субботам?
Юлиана стыдливо промолчала. Опустила глаза. Да, начали бы. Из-за квартиры, из-за страха потерять эти треклятые три миллиона. Не из-за неё самой.
Аполлинария Петровна дрожащими руками налила себе горячий чай из китайского термоса прямо в пластиковую крышку. Просто потому, что нормальная кружка в комнате была всего одна, и та сейчас стояла у Юлианы в руках.
— А я ни о чём не жалею, дочка. Любовь Захаровна уже понемногу ходит с палочкой после дорогой операции на суставе. А соседский Влас теперь слышит на оба ушка, впервые в жизни. Представляешь, ему семь лет, и он вчера на улице впервые услышал, как под ногами шуршат осенние листья.
Юлиана плакала. Молча, горько, слёзы просто ручьями текли по побледневшим щекам. И плакала она вовсе не из-за потерянных денег — деньги изначально были не её, и она это прекрасно понимала. Она плакала от стыда. От того, что её родная мать сейчас пьёт пустой чай из дешёвой пластиковой крышки, в то время как у самой Юлианы дома в серванте пылится подарочный немецкий сервиз на двенадцать персон, и ни одна из этих чашек за восемь лет так и не видела маминых губ.
— Мам. Собирайся. Поехали ко мне.
— Это ещё зачем?
— Просто потому, что я так хочу.
— Это ты сейчас, на эмоциях, хочешь. А через неделю я начну тебя раздражать?
— И через неделю, мам. И через год, — твёрдо ответила дочь.
Мать медленно поставила крышку от термоса на стол.
— Нет, Юля. Я останусь здесь. Но ты... ты привези мне завтра кружку. Самую обычную, без всяких дурацких надписей. И приедь ко мне в четверг вечером. Просто так. Без повода и без тортов.
Выйдя из пропахшего чужими щами подъезда на морозный воздух, Юлиана достала телефон и набрала брата.
— Кондрат. Даже не вздумай подавать на неё в суд.
— Не буду, — глухо ответил он после долгой паузы. — Я конченый идиот, Юлька. Конфеты эти дурацкие шоколадные ей возил для галочки, а у неё, оказывается, диабет...
В маленьком круглосуточном хозяйственном магазине на углу Юлиана купила кружку. Большую, тяжёлую, чисто-белую, без единой надписи или рисунка. За сто двадцать рублей.
И это была самая дорогая кружка во всей её жизни.
А на чьей стороне в этой истории вы? Считаете ли вы, что мать имела полное моральное право так распорядиться своим имуществом, или всё-таки оставлять родных детей ни с чем — это жестоко и не по-людски?
Вам может понравиться:
Спасибо, что читаете! Буду рада обратной связи. Всем тёплого дня!