Есть в бескрайних сибирских просторах, там, где горные реки прогрызают себе путь сквозь скалы Западного Саяна, место, которое на картах обозначено едва заметной точкой, а в сознании миллионов людей существует как некий мифологический портал. Это заимка Лыковых. И живет там женщина, чье имя знает, кажется, каждый второй в нашей стране, даже тот, кто с трудом вспомнит фамилию действующего премьер-министра или не сразу назовет столицу соседней области. Агафья Карповна Лыкова. Последний осколок того самого «таёжного тупика», описанного Василием Песковым, живое ископаемое, добровольная пленница вечности, вросшая корнями в каменистую почву Ерината крепче, чем вековые кедры вокруг её избы.
Казалось бы, за столько лет мы должны были привыкнуть. Мы читали о ней в детстве, смотрели сюжеты по телевизору в юности, пролистывали новости о ней во взрослой жизни, сидя в уютных офисах с кондиционером или в пробке, уткнувшись в экран смартфона. Но каждый раз, когда информационные ленты выдают очередной заголовок про Агафью, что-то внутри нас заставляет палец замереть над кнопкой мыши или тачпадом. «Агафья Лыкова попросила сена для коз», «Дерипаска построил Агафье новый дом», «Агафья Лыкова раскрыла тайну своего рождения». Мы читаем. Обязательно читаем. А потом… Потом опускаем взгляд ниже, в самое пекло современной народной дипломатии и психоанализа — в комментарии.
И вот там, в этом бурлящем котле мнений, разворачивается действо, которое по своему накалу страстей и глубине человеческих противоречий ничуть не уступает драме, разыгравшейся на берегах Ерината в середине прошлого века. Читая эти комментарии, невольно ловишь себя на мысли: кого мы на самом деле обсуждаем? Старушку, которая родилась в год окончания Второй мировой войны, как недавно выяснилось со слов её духовника — девятого апреля сорок пятого, в день святой Матроны, хотя официальная дата долго стояла другая, из-за путаницы в летоисчислении «от сотворения мира». Мы обсуждаем её уникальную судьбу или же мы проецируем на эту отшельницу свои собственные страхи, зависть, раздражение и, что греха таить, жажду справедливости в том виде, в котором мы её понимаем?
Ведь если вчитаться внимательно, тональность высказываний «диванных экспертов» делится на несколько четко выраженных партий. Первая партия — это «защитники бюджетных средств и социальной справедливости». Их риторика отточена до блеска. «А кто Агафью заставил в тайге жить? Пусть в городе живет, на пенсию», — пишут они, и в этом есть своя железная логика человека, который каждый месяц видит в расчетном листке графу «НДФЛ» . «Она ни дня не работала на государство, за что такие заслуги ей?» — вопрошает другой комментатор, и в голосе его слышится искренняя обида. Действительно, почему к ней летят вертолеты с сеном, когда в соседнем дворе пенсионерка не может добиться ремонта крыши? Почему олигарх строит ей хоромы, а у нас в поселке клуб разваливается? Эта партия не жалеет Агафью, она жалеет систему, в которой исключение из правил кажется кощунством на фоне всеобщего уравнительного неблагополучия. Бывший глава Хакасии и вовсе подлил масла в огонь, публично заявив, что на бабушку тратятся миллионы, что весь заповедник работает на неё и что это вообще незаконное проживание на охраняемой территории . Сказано жестко, по-чиновничьи, но ведь это тоже отражает определенный срез общественного мнения: почему одним можно жить вне правил, а другие обязаны соблюдать их до последней запятой?
Вторая партия — это «борцы за чистоту эксперимента». Эти комментаторы, начитавшись то ли Стругацких, то ли просто обладая романтическим складом ума, сетуют на то, что вмешательство цивилизации убило всю суть истории Лыковых. Они пишут с нотками ностальгии по несбывшемуся: «Жили бы себе и жили, геологи нашли — и началось… Столько вреда нанесли». И ведь в их словах есть страшная правда, подтвержденная фактами. Разве не трагично, что в течение трех месяцев восемьдесят первого года, вскоре после того как мир узнал о «таёжном тупике», один за другим ушли трое детей Карпа Лыкова — Савин, Дмитрий и Наталья? Организмы, десятилетиями не сталкивавшиеся даже с безобидным для нас риновирусом, оказались беззащитны перед микроскопическими захватчиками с «большой земли» . Врач Игорь Назаров, ставший для семьи не просто доктором, но и летописцем, назвал их жизнь «жестоким экспериментом по выживанию». И вот с этой точки зрения любая посылка с мукой, любой визит губернатора — это продолжение насилия над той первозданной чистотой, которую хранила тайга. Но позвольте, разве можно назвать насилием желание накормить голодного или дать свет в избу? Или истинное милосердие как раз и заключается в том, чтобы оставить человека умирать по законам его собственной, выбранной вселенной?
А между этих двух огненных окопов есть ещё и третий лагерь. Самый тихий, но самый пронзительный. Это те, кто видит в Агафье не иждивенку и не экспонат кунсткамеры, а живую душу, которая прошла через такие круги ада, какие нам, нежащимся в горячей ванне с телефоном в руке, и не снились. Эти комментаторы напоминают крикунам о том, что Агафья не просто «бабка в лесу». Это женщина, которая в детстве не знала, что такое кукла. «Играть мертвыми детьми никак не можно», — говорила она, и за этой фразой стоит не просто религиозный запрет, а целая философия бытия, где подобие человека без души есть мертвечина . Это ребенок, который босиком по снегу выкапывал картошку из мерзлой земли, потому что по-другому было не пережить зиму . Это девушка, которая вместе с сестрой рыла трехметровые ямы-ловушки для зверя, вгрызаясь в скальный грунт почти голыми руками. Какой «налогоплательщик» сегодня способен на такой труд? И когда мы начинаем мерить её жизнь категориями «заработала — не заработала», не упускаем ли мы нечто фундаментальное в самой человеческой природе?
Любопытно, что сама Агафья, судя по всему, пребывает в абсолютно другом измерении относительно этих споров. Она не читает комментарии в интернете. У неё на заимке только недавно провели освещение от солнечных батарей, а стационарный телефон появился и вовсе как чудо из чудес благодаря меценатам. Её мир подчиняется не Трудовому кодексу, а смене времен года, не уровню инфляции, а урожаю картошки на косогоре. И вот здесь мы подходим к самому интересному парадоксу, который сводит с ума обывателя: она ничего не просит, но получает. Вернее, она просит, но не так, как просим мы. Когда восьмидесятилетняя женщина пишет письмо миллиардеру Дерипаске с просьбой помочь построить новую избу, потому что старая сгнила, это выглядит не как требование, а как смиренная надежда на чудо. И чудо происходит. И тут же в комментариях поднимается вой: «Почему ей, а не мне?». Ответ прост, хотя и жесток: вы не готовы жить её жизнью. Вы не готовы ходить в минус пять босиком, имея на ногах естественную «подошву» из многолетних мозолей, как это делала она . Вы не готовы есть картошку с картошкой, запивая сырой речной водой, и считать это благодатью. Ваше «могу» и «хочу» заканчиваются там, где начинается зона уверенного приема вайфая.
Отдельного внимания заслуживает феномен «паломничества» и «помощничества». Ведь к Агафье едут не только журналисты за эксклюзивом и чиновники для пиара. Едут люди, которые ищут смысл. Ее духовник, иерей Игорь Мыльников, очень точно заметил: «Люди чувствуют, от неё исходит удивительный свет. И хотят быть причастными к её свету. Но сама она его не замечает». И в этом кроется разгадка того магнетизма, который заставляет нас кликать на заголовки о ней. Мы тянемся к этому свету, даже если не признаемся себе в этом. Кому-то для этого нужно сесть в вертолет и лететь за тридевять земель, чтобы молча порубить дрова или помочь с прополкой грядок, как это делают волонтеры и инспекторы заповедника. А кому-то достаточно просто оставить комментарий. Но вот в чем беда: комментарий — это часто не свет, а лишь его бледная, искаженная тень, отброшенная экраном монитора на лицо пишущего.
Ведь что мы видим в этих спорах? Обвинения в потребительстве. «Мне показалось, что у Агафьи сложилось потребительское отношение, что все ей должны», — пишут читатели, ознакомившиеся с историей её отношений с миром. Да, действительно, привыкнув к тому, что «мир» помогает, человек может изменить свое отношение к дарам. Но давайте будем честны: разве мы с вами, получая зарплату, не считаем, что работодатель нам «должен»? Разве мы не ждем, что государство «обязано» обеспечить нам дороги и больницы? Это просто разные системы координат. В системе Агафьи «должны» не люди, а Бог, а люди — лишь инструмент Промысла. И если губернатор Кузбасса Сергей Цивилев везет ей корм для коз и щенка в подарок, чтобы «веселее было», она принимает это не как дань уважения к своей персоне, а как проявление Божьей воли через этого конкретного человека в костюме. Она не знает, сколько стоит летный час вертолета. Для неё полет — это чудо, сравнимое разве что с лестницей Иакова.
И снова мы возвращаемся к дате её рождения. Девятое апреля сорок пятого года. Самая страшная война в истории человечества только что закончилась, мир лежал в руинах, люди плакали от счастья и ужаса одновременно, а где-то в глухой тайге, в кедровой купели, наполненной нагретой камнями водой, родилась девочка. Её отец, Карп Осипович, молил вековой кедр простить его и спасти жену, измученную двухдневными родами . Кедр срубили, выдолбили ванну, и Агафья пришла в этот мир. Удивительная параллель: мир выходил из кровавой бани Второй мировой, а этот ребенок входил в жизнь через ритуальное омовение в сердце тайги. Она стала воплощением мира, но мира совершенно иного — не того, что строили в Ялте и Потсдаме, а того, что существовал задолго до Петра Первого и Никона. И теперь, когда ей уже за восемьдесят, она все так же стоит на этом рубеже, как пограничный столб между эпохами.
Но вот что пугает больше всего, когда читаешь современные новости о ней. В её жизни появился не просто быт, а даже некоторая суета. Егеря рядом, телефон под рукой, лампочки от солнечной батареи горят в избе. Рядом с ней периодически живут послушники и помощники, кто-то приезжает помолиться, кто-то просто поглазеть. Не становится ли она понемногу тем, от чего бежали её предки — частью системы? Ведь её духовный отец говорил, что она может есть картошку с картошкой и быть счастливой, но мир настойчиво подсовывает ей сгущенку и мобильную связь. Не убиваем ли мы в ней последнее, что осталось от того самого «света», о котором говорят паломники? Или же правы те скептики, что пишут: «Староверы — это вообще уникальная культура, и если к своим корням нет уважения — о чем можно говорить?». Может быть, мы сохраняем не просто бабушку, а живую историю, которую нельзя засушить между страниц учебника?
В конечном счете, любой комментарий к статье об Агафье Лыковой — это, по большому счету, разговор не о ней. Это разговор о нас самих. О нашей разобщенности, о нашей неспособности принять чужой выбор, если он не вписывается в наши представления о правильной жизни. Она выбрала тайгу. Мы выбрали социум. Она выбрала молитву и физический труд на грани выживания. Мы выбрали карьеру, ипотеку и ежегодный отпуск в Турции. Никто из нас не лучше и не хуже. Просто когда вертолет с подарками от очередного губернатора или олигарха заходит на посадку над долиной Ерината, мы смотрим на это через призму своего выбора. И нам кажется несправедливым, что человек, отказавшийся от благ цивилизации, эти блага в итоге получает в виде гуманитарной помощи, доставляемой самым дорогим видом транспорта.
Но может быть, Агафья Лыкова для того и живет там, среди кедров и медведей, чтобы мы, сидящие в своих бетонных коробках, хотя бы на минуту задумались: а что есть истинная свобода? Свобода от документов (у неё ведь до сих пор нет паспорта, «мне не можно»), свобода от денег, свобода от чужого мнения. Ведь ей все равно, что пишут в интернете. Ей важно, взойдет ли картошка и не повалит ли медведь заплот. И пока мы тут спорим о том, имеет ли она право на вертолет, она просто живет. И, пожалуй, в этом самом «просто живет» и кроется та самая загадка, которую нам никогда не разгадать, сидя по эту сторону экрана.
Ветер шумит в кронах саянских кедров, река Еринат несет свои холодные воды, а в маленькой избе, где теперь горит электрическая лампочка, женщина с недетским взглядом светло-голубых глаз перебирает четки. Ей нет дела до наших склок. И, наверное, это единственно верная позиция в мире, где шум информационного потока давно заглушил голос тишины. Мы будем продолжать писать комментарии, возмущаться или умиляться, а она будет продолжать жить в своем таежном тупике, который для неё — не тупик вовсе, а самое широкое, распахнутое в небо пространство свободы. И кто из нас на самом деле в тупике — это еще большой вопрос, не правда ли?