РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Май пришёл в тот год тёплый, зелёный, щедрый.
Снег сошёл ещё в апреле, обнажив чёрную, жирную землю. Трава-мурава рванула вверх, покрыла луга изумрудным ковром.
Зацвела черёмуха, и в воздухе стоял сладкий, дурманный запах. Лес оделся листвой, и кукушки закуковали, суля долгую жизнь.
У Акулины в огороде проклюнулись первые всходы — лук, морковка, укроп.
Лина, тяжело переваливаясь с боку на бок, полола грядки, но Акулина её не пускала.
— Сиди, — говорила строго. — Скоро рожать.
Нечего землю носом пахать.
Лина не спорила.
Она сидела на лавочке у крыльца, грела живот на солнце, смотрела на небо, на птиц, на зелёную траву. Счастье?
Нет, ещё не счастье. Но покой.
Тот самый, которого она была лишена всю жизнь.
Ребёнок внутри зашевелился ещё в апреле — сначала слабо, робко, потом всё сильнее.
Лина по ночам лежала, прижимала ладони к животу и чувствовала, как там кто-то ворочается, толкается, живёт своей маленькой жизнью.
— Боевой будет, — смеялась Акулина. — Ножками работает, как кузнец мехами.
Лина улыбалась. Она уже не боялась. Ждала.
Роды начались на Троицу.
Утро выдалось солнечное, тёплое. Лина проснулась от того, что низ живота стянуло, будто огромной рукой.
Она села на полатях, прижала руки к животу, замерла. Потом отпустило.
Позвала Акулину.
Та взглянула, покачала головой:
— Похоже, началось. Не бойся, дочка. Я с тобой.
День тянулся долго. Схватки приходили и уходили, как волны. Лина ходила по избе, стонала беззвучно, кусала губы.
Акулина топила печь, грела воду, готовила тряпки.
К вечеру Лина легла на лавку, укрытая простынёй.
— Терпи, — говорила Акулина. — Скоро.
Лина терпела.
Из глаз текли слёзы, но она не кричала — не умела.
Только хрипела, мычала, сжимала руками край лавки. Акулина помогала, приговаривала, молилась.
— Господи, помоги рабе твоей. Облегчи муки.
Сохрани мать и дитя.
В полночь, когда за окном запел соловей, Лина родила.
Мальчик выскользнул в Акулинины руки — маленький, красный, весь в смазке. И закричал. Звонко, тонко, на всю избу.
Лина услышала этот крик — и заплакала.
Громко, со всхлипами, в первый раз в жизни.
Потому что голос её сына был тем звуком, которого она не могла издать сама.
Он кричал за неё.
— Сын! — сказала Акулина, перерезая пуповину.
— Сын у тебя, Лина. Здоровый, крепкий. Смотри.
Она поднесла малыша к матери. Лина взяла его в дрожащие руки, прижала к груди.
Мальчик затих, открыл глазки — чёрные, блестящие, как у отца. Волосики на голове тёмные, кудрявые.
— Красивый, — выдохнула Акулина. — Весь в отца, прости Господи
. Но не в того, что обижал, а в красоту его.
Видно, Господь отметил.
Лина смотрела на сына и не верила. Её сын. Её кровь. Маленький, тёплый, живой.
Она гладила его по головке, по спинке, по крошечным пальчикам. И улыбалась сквозь слёзы.
— Борис, — прошептала она беззвучно.
— Пусть будет Борисом.
Акулина кивнула:
— Хорошее имя. Борис — значит борец.
Будет бороться за жизнь.
****
Через неделю, когда Лина окрепла и встала с постели, Акулина сказала:
— Крестить надо. Без крещения — не человек.
Душа младенца в раю не будет.
Лина кивнула. Она знала: отец был верующий, и мать хоть и пила, а иконы в доме держала.
Сама Лина молилась — не словами, а сердцем.
Акулина договорилась с батюшкой в соседнем селе, верстах в пяти.
Тот обещал приехать, если соберут крестьян — крестить заодно нескольких младенцев.
Собрали. В Троицкую субботу в избу к Акулине пришли люди — две бабы с детьми, старик-дьячок, и сам отец Николай — молодой, рыжебородый, с усталыми глазами.
Крестили в избе, потому что церковь далеко.
На столе поставили купель — старый чугунный таз, налили воды, освятили.
Лина держала сына на руках, завёрнутого в белую пелёнку, расшитую крестиками — Акулина нашила.
— Как назовёшь? — спросил отец Николай.
— Борис, — прошептала Лина одними губами.
Батюшка кивнул, прочитал молитвы, трижды погрузил младенца в воду. Борис закричал, но быстро успокоился
. Надел на него крестик — медный, маленький, на верёвочке.
— Раб Божий Борис крещается, — сказал отец Николай. — Аминь.
Лина перекрестилась, поцеловала сына в лоб. Акулина вытерла слёзы — у неё тоже текли.
— С добрым крещением, внучек, — сказала она, хотя не был он ей внуком.
— Живи долго, счастливо.
После крещения устроили угощение — пирог с капустой, кисель, для батюшки — яйца и сало. Лина сидела во главе стола, с Борисом на руках, и улыбалась
. Улыбалась, как солнце.
В первый раз за все девятнадцать лет она была счастлива.
Не просто спокойна, не просто без страха. Счастлива. Потому что рядом с ней был её сын.
Маленький, чернявый, кудрявый. Её Борис. Её жизнь.
Её победа над всей той болью, что была раньше.
Вечером, когда гости разошлись, Акулина села рядом, обняла Лину.
— Ты молодец, — сказала. — Выдержала. Не сломалась. Теперь расти сына
. Я помогу.
Лина прижалась к ней щекой, сжала её руку. Сказать «спасибо» она не могла. Но Акулина и так поняла.
За окном запел соловей — долго, заливисто, на всю ночь. Звёзды высыпали на небо, крупные, яркие. Трава-мурава росла под окном, зелёная, густая, пахучая. Она выжила после зимы. И Лина выжила.
Она поднесла Бориса к окну, показала ему звёзды.
— Смотри, — прошептала беззвучно. — Это твоё небо. Твоя жизнь.
Мы вместе. Теперь всегда.
Борис открыл глазки, посмотрел на мать чёрными, серьёзными глазами. И улыбнулся. Беззубой, младенческой улыбкой.
Лина заплакала — от счастья.
****
Борису исполнилось три месяца
. Он рос не по дням,
крепкий, ладный, с толстыми ножками и сильными кулачками. Волосы на голове вились тёмными кольцами, глаза смотрели чёрно и серьёзно, не по-младенчески. Акулина говорила: «Весь в отца, только добрый».
Лина молча кивала. Она не хотела вспоминать, кто отец.
У неё был сын. И это было всё, что имело значение.
Лина носила Бориску на руках с утра до вечера.
Кормила грудью — он сосал жадно, чмокал, а она смотрела на него и не могла наглядеться.
Целовала его макушку, щёки, крошечные пальцы. Он пах молоком, мёдом и чем-то ещё — тем особым, младенческим запахом, который не спутать ни с чем.
Акулина ворчала:
— Избалуешь, на руках всё время. Привыкнет — не отучишь.
Но сама тоже брала мальчика, качала, пела ему старые песни — про казака, про чёрную ночь, про любовь
. Бориска слушал, таращил глаза, иногда улыбался — беззубой, сияющей улыбкой.
Стоял июль.
Трава-мурава вымахала по колено, зацвела мелкими белыми цветами. В огороде зрели первые огурцы, в лесу пошли грибы.
Лина уже не боялась, что Гришка вернётся. Прошло столько времени — весна, начало лета.
Может, забыл. Может, нашёл другую. Может, уехал.
Она ошибалась.
****
Это случилось в воскресенье, после обеда.
Лина кормила Бориску на крыльце — сидела на ступеньке, расстегнула рубаху, приложила к груди.
Мальчик ел, причмокивая, а она смотрела на зелёный лес, на небо, на кузнечиков в траве.
Акулина ушла к соседке за квашеной капустой.
И тут Лина услышала шаги. Тяжёлые, знакомые — один шаг короче другого.
Сердце её ухнуло, молоко перестало течь, Бориска забеспокоился, закряхтел.
Она подняла голову.
Калитка скрипнула. Во двор вошёл Гришка.
Он изменился. Похудел, оброс щетиной, одет был в рваную рубаху и старые портки.
Глаза чёрные, но не масляные, как раньше, а какие-то дикие, больные. Он остановился посреди двора, посмотрел на Лину, на ребёнка у её груди.
Лина вскочила, заслонила Бориску собой, прижала к груди.
Глаза её расширились, она попятилась к двери.
— Не бойся, — сказал Гришка сипло. — Я не трону.
Дай посмотреть на сына.
Лина замотала головой.
Она не могла говорить, но всё её тело кричало: не подходи, не трогай, уйди.
— Я отец, — сказал Гришка, делая шаг.
— Имею право.
Лина прижала Бориску ещё крепче. Мальчик заплакал — тонко, испуганно, будто почуял опасность. Гришка остановился.
— Тихо, — сказал он. — Не реви.
Он протянул руку к ребёнку.
Лина отшатнулась, споткнулась о порог, чуть не упала.
В этот момент дверь избы распахнулась.
На пороге стояла Акулина. Она вернулась, видно, услышала шум. В руках она держала кочергу — тяжёлую, чугунную.
— Ты! — рявкнула она, спускаясь с крыльца.
— Что тебе надо?
— Сын мой, — сказал Гришка, не сводя глаз с Бориски.
— Покажите мне.
— Нет у тебя никакого сына! — крикнула Акулина, заслоняя Лину и ребёнка.
— Уходи, пока живой!
Она подняла кочергу. Гришка не двинулся с места.
— Я не уйду, — сказал он тихо. — Пока не увижу.
Моя кровь. Я имею право.
— Какое право? — Акулина кипела от злости.
— Ты её насильник!
Девку погубил, а теперь за дитём пришёл?
Убирайся, говорю!
— Не уйду, — повторил Гришка. — Силой не уйду.
Я мужик, а вы бабы.
Он сделал ещё шаг
. Лина вжалась в дверной косяк, закрывая Бориску собой.
Внутри у неё всё кипело — страх перемешался с яростью
. Она не могла кричать, но могла защищать. Зубами, ногтями, чем угодно.
Этого она не отдаст.
Акулина замахнулась кочергой, но Гришка перехватил её за руку. Завязалась борьба — они толкались, сопели.
Акулина была сильной, но Гришка моложе.
Он вырвал кочергу, отбросил в сторону.
— Не дерись, баба, — сказал тяжело дыша.
— Я не враг. Дай глянуть.
В этот момент Лина сделала то, чего от неё никто не ожидал.
Она шагнула вперёд, отодвинула Акулину, встала прямо перед Гришкой.
Бориска прижимался к ней, плакал, но Лина держала его крепко
. Она подняла голову, посмотрела Гришке в глаза — впервые без страха, без унижения.
С вызовом.
И покачала головой — нет.
Гришка замер.
Он видел её лицо — бледное, решительное, с горящими серыми глазами.
Она не боялась. И это его испугало больше, чем кочерга.
— Покажи, — попросил он тихо. — Я уйду.
Только гляну.
Лина секунду колебалась.
Потом медленно, осторожно, отогнула край пелёнки, которой был укрыт Бориска.
Открыла его лицо — чёрные кудряшки, чёрные глаза, маленький носик.
Гришка смотрел.
Молчал долго. Глаза его изменились — масляный блеск пропал, осталась только какая-то тоскливая, звериная боль.
— Мой, — выдохнул он. — Сын.
Он потянулся рукой, чтобы погладить. Лина резко закрыла ребёнка, отступила. Гришка не настаивал.
— Я уйду, — сказал он. — Но я вернусь. Когда подрастёт.Он должен отца знать.
Он повернулся, пошёл к калитке. Шёл тяжело, волоча ногу. У калитки остановился, не оборачиваясь.
— Передай… — начал и замолчал. Махнул рукой. Вышел.
Калитка скрипнула, закрылась.
Лина стояла, прижимая к себе Бориску. Всё тело её тряслось, ноги подкашивались. Акулина подхватила её под локоть, отвела в избу, усадила на лавку.
— Всё, — сказала. — Ушёл. Не тронул.
Лина заплакала — беззвучно, крупными слезами.
Бориска тоже плакал, прижимался к её груди. Она расстегнула рубаху, дала ему грудь.
Он успокоился, начал есть, а она гладила его по кудрявой голове и всё повторяла про себя: «Мой. Только мой. Никому не отдам».
Акулина села рядом, обняла её за плечи.
— Будет он приходить, — сказала. — Чует моё сердце. Но ты не бойся. Мы справимся.
Лина подняла на неё мокрые глаза. Кивнула.
За окном шумел ветер в берёзах. Трава-мурава колыхалась, и в ней стрекотали кузнечики. Жизнь продолжалась. Но теперь Лина знала: враг рядом, и он не отступится.
Она поцеловала сына в макушку и закрыла глаза.
— Спи, Бориска, — прошептала она губами. — Мама никому тебя не даст.
****
Прошёл ещё месяц, потом другой. Бориске исполнилось пять месяцев. Он сидел на руках, держал головку, вертел ею по сторонам, хватал маленькими пальцами всё, до чего мог дотянуться
. Глаза его — чёрные, как угли, — смотрели серьёзно, без младенческой пустоты. Акулина говорила: «Умный будет». Лина улыбалась, целовала сына в кудрявую макушку.
О том, что Гришка приходил, она Акулине рассказала жестами. Та нахмурилась, покачала головой:
— Придёт ещё. Чует моё сердце. Но ты не бойся. Мы его не пустим.
Лина кивала, но внутри всё сжималось от страха. Ночью она часто просыпалась, прислушивалась — не скрипнет ли калитка. Но было тихо.
Тревога пришла с другой стороны.
В один из осенних дней, в самый разгар сенокоса, Лина сидела на крыльце, кормила Бориску грудью. Солнце пекло нещадно, трава-мурава у крыльца пожухла, в воздухе пахло мёдом и пылью.
Вдруг за деревней послышались голоса — пьяные, злые, приближающиеся.
Лина насторожилась. Узнала один голос — материн. Второй — Надькин.
Сердце ухнуло.
Калитка распахнулась
. Во двор ввалились Нина и Надя — обе пьяные, растрёпанные, злые. Нина была в застиранном платье, платок съехал набок.
Надя — в мужском пиджаке, лохматая, с красным лицом.
— А, вот ты где, блядь такая! — закричала Нина, увидев Лину.
— Что родила от моего Гришки, сказывают? Мать на работе горбатилась, дармоедку кормила, а она за спиной с её мужиком сучка скакала!
Лина вскочила, прижала Бориску к груди. Мальчик испугался, закряхтел, но не заплакал.
Нина кинулась к дочери, хотела схватить её за волосы, как делала раньше.
Но Лина отшатнулась, закрыла собой ребёнка. В этот момент из избы выскочила Акулина — услышала шум.
— Уходи! — крикнула она, заслоняя Лину. — Ты не мать! Ты позорище! Даже дочь свою защитить не в силах!
— А ты кто такая? — заорала Нина. — Моя дочь, хочу — побью, хочу — прощу!
Скандал разгорался на всю деревню.
Соседи стали выходить на улицу, смотреть издали. Надя, пошатываясь, подошла ближе:
— Потаскуха ты гулящая! — крикнула она Лине.
— Никому не нужная, мать опозорила! Щенка твоего сдадим в приют, а тебя отправим куда подальше!
Лина тряслась
. Бориска, сидя у неё на руках, смотрел на орущих баб своими чёрными глазками.
Он не понимал, что происходит, но чувствовал материнский страх. Бровки его нахмурились, нижняя губка задрожала.
Нина увидела ребёнка.
Похож на Гришку — чернявый, кудрявый. Глаза точь-в-точь. В ней вскипела злоба.
— Отдай, непутевая, дитя моё! — заорала она и кинулась вырывать Бориску из рук дочери.
Она дёрнула мальчика за руку. Бориска закричал — громко, испуганно.
Лина почувствовала, как сына тянут, как маленькие пальцы разжимаются.
Внутри у неё что-то оборвалось. Страх за сына затмил всё.
— Убери свои руки! — вырвалось у неё.
— Пошла вон от моего сына!
Она закричала — не беззвучно, не хрипом, а полным голосом, звонко, отчаянно.
И сама не узнала своего голоса — он был низкий, грудной, сильный.
Все замерли.
Нина отшатнулась, выпустила руку ребёнка.
Надя перекрестилась, попятилась:
— Заговорила… Немая-то заговорила!
Нина икнула пьяно, уставилась на дочь:
— Ты чего? Как это?
Лина стояла, прижимая к себе плачущего Бориску, и не верила сама себе.
Она сказала слова. Целые слова. Громко
. Впервые в жизни.
Акулина опомнилась первой, шагнула к Нине, выпроваживая её со двора:
— Уходите! Обе! Пока я народ не позвала! Заговорила — слава тебе Господи! А вы со своим пьянством убирайтесь!
Нина и Надя, опешившие, попятились к калитке.
Нина ещё пыталась что-то крикнуть, но голос её сорвался.
Они вышли, хлопнув калиткой.
Акулина закрыла засов, повернулась к Лине.
Та стояла, вся дрожа, прижимая к себе Бориску. Мальчик успокоился, всхлипывал, тёрся лицом о материнскую грудь.
— Заговорила, — сказала Акулина тихо, слезливо.
— Заговорила, дочка. Слава Тебе, Господи!
Она обняла Лину, прижала к себе. Лина плакала — громко, со всхлипами, не стесняясь. Слова переполняли её, она не могла их остановить.
— Я сказала, — прошептала она. — Я сказала.
— Всё теперь будет хорошо, — говорила Акулина. — Всё будет. Ты не одна. И сын с тобой.
*****
Весть о том, что немая заговорила, разнеслась по деревне быстрее ветра.
Бабы шептались у колодцев, мужики качали головами. Говорили, что чудо, что Бог отметил, что от страха за дитя голос вернулся.
Прознал и Гришка.
На следующий день он явился — трезвый, бритый, в чистой рубахе.
В руках — узелок: пряник, лента алая, детская распашонка.
Подошёл к калитке, постучал.
Акулина выглянула, хотела прогнать, но Лина сказала:
— Пусть войдёт.
Она сама не знала, зачем.
Что-то шевельнулось в груди — не прощение, но любопытство. Или усталость от того, что бегает от всех.
Гришка вошёл во двор, остановился у крыльца.
Увидел Лину с Бориской на руках — мальчик вертел головой, разглядывал небо, траву, птиц. Гришка смотрел на сына, и глаза его стали влажными.
— Лина, — сказал он тихо. — Прости меня. Прости, Христа ради.
Он опустился на колени прямо в пыль, положил узелок рядом.
— Прости, подонка.
Пьяный был, злой. Сделал тебе больно.
Век каяться буду.
Лина молчала.
Она теперь могла говорить, но слова застревали в горле.
Гришка смотрел на неё снизу вверх — чёрные глаза полны слёз.
— Не уйду, — сказал.
— Буду здесь сидеть, пока не простишь.
Он так и сидел у крыльца до вечера. Не пил, не курил.
Просто сидел, смотрел на избу, иногда вздыхал.
Акулина выносила ему хлеб и воду — молча.
Он ел, благодарил.
Лина вышла уже в сумерках. Бориска спал на руках, посапывал.
— Уходи, Григорий, — сказала она тихо.
— Не надо здесь сидеть.
— Не могу, — ответил он. — Сын здесь.
Душа моя здесь.
Он подполз на коленях, хотел обнять её ноги. Лина отступила.
— Не надо.
— Лина, ради сына, умоляю.
Я же тоже одинок
. Он единственная радость в моей жизни. — Гришка утёр слёзы рукавом.
— Я подонок, что пьяный поступил с тобой. Я знаю.
Но он ни в чём не виноват, это отец его такой был.
Я изменился уже, Лина.
Дай возможность исправиться мне, пожалуйста, и видеть сына. Кровиночку мою.
Она молчала. В груди всё перевернулось — он был жалким, несчастным, одиноким
И отец Бориски.
— У тебя есть Нина, — сказала она, назвав мать по имени, не желая называть по-другому.
— Она не была мне женой, никогда, — ответил Гришка, вставая.
— Мы просто жили под одной крышей и пили вместе.
Ты сама это знаешь, Лина.
Позволь приходить к вам.
Я буду помогать, всем помогать — тебе и сыну нашему.
Он шагнул к ней.
Она хотела уйти, но он поймал её за руку.
— Не уходи, дай мне шанс стать отцом Борису.
Лина выдернула руку, пошла к дому. У двери остановилась, не оборачиваясь.
— Приходи завтра, — сказала тихо. — Посмотришь на сына.
И захлопнула дверь.
*****
Заключение
Год спустя, в конце весны, в избе Акулины было людно и шумно.
За столом сидели Гришка, Лина, Акулина и сам Бориска — годовалый крепыш с чёрными кудрями и серьёзными глазами
. Он сидел на высоком стуле, стучал ложкой по столу и требовал каши.
Гришка бросил пить
. Устроился в лесничество — рубил просеки, строил мостки, чинил дороги.
Жил он теперь отдельно, но почти каждый день приходил к Лине и сыну.
Носил гостинцы, чинил крыльцо, колол дрова.
И каждый раз, беря Бориску на руки, смотрел на него так, будто держал всё сокровище мира.
Нина уехала.
После того скандала она завязала с самогоном — не сразу, срывалась, но потом всё же ушла в город, устроилась уборщицей.
Изредка писала Акулине, спрашивала про дочь и внука.
Лина не отвечала. Не простила.
Но перестала ненавидеть.
Надя осталась в Талице, но к Акулине больше не совалась.
Акулина, старая, хлопотала у печи, ставила пироги на стол.
Она глядела на Гришку, на Лину, на маленького Бориску, и крестилась.
— Слава тебе Господи, — шептала она.
— Всё образумилось.
Лина сидела рядом с Гришкой, не близко, но и не далеко.
Она ещё не решила, будет ли с ним жить одной семьёй.
Он ждал.
Обещал ждать, сколько надо. Бориска тянул к нему ручки, кричал: «Папа! Папа!» — первое слово, которое выучил.
Не «мама», а «папа». Лина не обижалась.
В тот вечер, когда солнце садилось за лесом, они вышли на крыльцо все вместе
. Акулина осталась в избе — устала, прилегла отдохнуть.
Гришка держал Бориску на плече, показывал ему звёзды.
Лина стояла рядом, смотрела на сына, на мужика, на тихую вечернюю зарю.
— Бориска, — сказала она тихо. — Смотри, это твоё небо. Твоя жизнь.
Мальчик засмеялся, залепетал, потянул ручку к месяцу.
Гришка посмотрел на Лину, хотел взять её за руку.
Она не убрала.
— Лина, — сказал он.
— Прости меня.
Она помолчала. Ветер шевелил траву-мураву, звёзды загорались одна за другой.
— Живи, — ответила она. — Живи с нами. Ради сына.
Он обнял её — осторожно, боясь спугнуть.
Она не отстранилась.
А в избе Акулина, притворившись спящей, вытирала слёзы и шептала: «Слава Богу за всё».
Трава-мурава росла у крыльца, зелёная, густая, живучая. И Лина знала — она тоже выжила. И сын её будет жить. И, может быть, счастье ещё впереди.
. Конец