Наконец-то дождался. Пришли настоящие весенние дни — мягкие, прозрачные, с той чистой голубизной, какая бывает только в апреле, когда земля ещё не растрескалась от зноя, а воздух свеж и сладок, как молодое вино.
Я собрался не спеша и побрёл своими давно протоптанными тропами — в сторону Глазовки, мимо своей дачи, в открытые поля. Всё бросил: город, дела, этот вечный грохот машин. Захотелось просто быть на воздухе. Дышать. Смотреть. Слушать ветер и не торопиться.
Степь начиналась сразу за последними дворами. Какая тут у нас земля — ровная, чуть холмистая, с прошлогодним серебристым ковылём, сквозь который уже пробивалась молодая зелень. Поля лежали широко, привольно, как в старину. Кое-где чернели пашни, ещё сырые после дожлей. Кое-где тянулись перелески, и в них — невидимые глазу жаворонки заливались так, что звон стоял в небе. А само небо... его было намного больше.
Бескрайнее, высокое, местами бледно-синее, к горизонту — светлое, с легчайшими облачками, похожими на перья ангельских крыл. Глядишь в эту высь — и сам становишься легче, словно тело теряет вес, одна душа остаётся.
Иду, и шаг сам собою становится ровным, размеренным. Двадцать тысяч шагов отмерил — а усталости нет, одна благодать. Пешая прогулка по такой поре — лучшее лекарство для смятенного сердца. Пока идёшь, мысли сначала путаются, цепляются за былое, но потом успокаиваются, расходятся, как круги по воде. Остаётся только чувство — счастливое и немного грустное, оттого что красота вокруг вечна, а ты — только мимолётный гость. И от этой грусти становится ещё теплее на душе.
Особенно обрадовался я детворе. На третьем самострое, где ещё недавно было пустырь да бурьян, ребятишки с родителями высыпали на полянку. Катаются на самодельных качелях, мяч гоняют, с собачками возятся — без всяких там гаджетов, без вай-фая. Хорошо им, подумал я, что не избалованы этой заразой. Играют в простую, человеческую радость. Голубое небо над ними, поля зеленеют — что ещё нужно в детстве?
Дальше я свернул к старым дачам. Год назад здесь царило запустение: домишки покосились, крыши провалены, деревья лежат крест-накрест. Теперь же — о чудо! — народ стал нарезать участки, расчищать завалы, ставить новые заборы. Видно, город растёт, частный сектор ширится. И среди этого разорения вдруг попадаются ореховые кусты — миндаль, весь усыпанный прошлогодними скорлупками. Мыши, знать, всё повытаскали за зиму. А жаль: у нас миндаль редко где родит.
Побродил по лесу, заглядывая под старые коряги. Нашёл какие-то жёлтые грибы — росли они на гнилых ветках, почти вросших в землю. Понюхал: вроде не поганка, но на всякий пожарный не стал варить. Дома выкинул. Крымских грибов я так и не выучил — стыдно сказать. Зато птиц насмотрелся. Множество незнакомых пташек шныряло под кустами, взлетало с тихим свистом и пело такими голосами, будто кто-то перебирает серебряные струны.
Но самое дивное случилось под вечер, когда я вышел к полям возле Ленинского района. Гляжу — по степи, наискосок от меня, бегут четыре лисицы. Рыжие, хвосты трубой, и все как одна гонят зайца. Четыре сразу! Никогда такого не видывал. Да ещё спугнули стаю хищных птиц — их взвилось в небо штук десять, не меньше. Кружили, свистели крыльями, охотились на мышей. Обычно увидишь одного-двух канюков, а тут — целое сборище. Стою, смотрю, дух захватывает.
Вокруг тихо проехал внедорожник — люди высматривают участки, где раньше был самострой. Во многих местах остались готовые фундаменты: разгреби мусор — и стройся на здоровье. А на этих заброшенных кусках земли цветут нарциссы. Целыми полянами! Видно, бабы, что когда-то ходили сюда с мужиками строить да садить огороды, насажали луковиц от души. Так и живут теперь цветы без хозяев, радуют случайного путника.
Потом я обошёл лесок возле Аджимушкая. Там народ отдыхает по-другому: шашлыки жарят, ребята на мотоциклах носятся, что-то копают в земле. Шумно, весело, по-свойски. Я не стал мешаться, присел на пригорке, глянул вдаль — на море, на дымку над Керчью.
Ветерок дул ровный, тёплый, пахло прелой листвой и молодой полынью. Сидел, слушал тишину — а вернее, ту глубокую, живую тишину, когда слышишь каждый шорох, каждое дыхание земли. И думал: вот оно, истинное счастье. Просто встать, уйти в поля, утомить ноги, надышаться ветром до головокружения — и потом вернуться другим человеком, которому хочется жить, творить и кланяться каждому утру.
Всем добра.