— История, конечно, шуму наделала, — рассказывал Резанов.
Речь его лилась плавно, неспешно, но оперативники не торопили, ловя каждое слово. Важенин еще и успевал между делом идиотом себя обозвать: ведь пойди они еще тогда к Резанову, сразу Левашова бы себе зафиксировали, и не нужно было бы тратить время на беготню.
— Главное, не ждал такого никто, — продолжал подполковник. — Жили Левашовы, конечно, не мирно, но, в отличие от многих, не Костя тому причиной был. Да, выпивал, но не перебарщивал, и жену не бил, а вот Клавка, стерва… Помню, как начнет таскаться по соседям и лезет, лезет со своими советами. А сама домой придет, и начинается дым коромыслом.
— Выпивала она? — уточнил Важенин. Резанов хохотнул:
— Еще как! Я тогда капитаном тут служил… Так вот все вызовы из ее околотка мои были. Налакается — и ну дом крушить. Или за детьми с ножом бегает.
— Не работала?
— Нет… Поначалу где-то как-то, а после Леськи дома осела и с тех пор хозяйство вела. Я ее за тунеядство, конечно, гонял, но ведь что с ней сделаешь, когда дети дома. Константин пахал как проклятый. Он слесарем был, починял все! И в город мотался, и в округе тут… А потом Клавка себе собутыльников начала подыскивать и, понятное дело, погуливать от Кости… Словом, полный букет! Старшие-то дети из дома убегали, а за Леську всем поселком переживали отдельно. Девка, мелкая совсем — и в такой среде.
Андрей поднял вверх палец и аккуратно вклинился:
— Стоп… Старшие дети? А что, кроме Станислава и Олеси, еще кто-то был?
— Дак да! — подтвердил Резанов. — Клавка с Костей, как поженились, своих деток не сразу родили. Не получалось у них что-то. А тут детский дом неподалеку, ну и Клавдия заладила: возьмем да возьмем. Это, конечно, не при мне, я сам тогда пацаном был, когда они мальчонку-то приняли. А вскоре, как рассказывают, Клавдия вдруг сама забеременела. Родила Славку, потом Олесю.
— Почему сведений о приемном сыне нигде нет? — недовольно проворчал Важенин, но тут же подумал, что ни разу и не запрашивал информацию обо всех родственниках Левашова.
— Значит, двое мальчиков было? — уточнил Савинов.
— Так точно, — кивнул Резанов. — Гоша да Славка. И вот, скажу я вам, дети-то не чета взрослым получились. Друг за друга горой стояли. Гоша за Славку, Славка за Олесю. Не без перегибов, конечно…
— Что вы имеете в виду? — спросил Важенин.
— Да с такой матерью, как Клавдия, у Славки будто крыша поехала. В доме грязь, нищета, вечные ссоры. Он страсть как от этого всего сбежать хотел, алкоголиков на дух не переносил. И сестру потом все время шпынял: не ленись, учись, а то в нищете помрешь… Короче, жизни девке не давал. А потом еще беда с Гошей приключилась.
— Какая? — тут же подобрались сыщики.
— Он врачом хотел стать. Хирургом, как Углов, слыхали, может? Ленинградский врач, гений, на всю страну известен был тогда.
— Питерский, — машинально поправил Савинов, чем заслужил грозный взгляд Резанова:
— Мне эти переименования вот где! Ладно… К делу. Значит, мечтал Гоша о хирургии. Казалось, без шансов: деревенский пацан, куда ему. А он поступил! И вот курсе на втором он был, что ли… Приехал своих проведать. А Клавдия на радостях отметила приезд сына. До зеленых чертей допилась и опять нож схватила.
Важенин слушал, затаив дыхание. Всякое он видал, конечно, но с такой дикостью сталкиваться приходилось редко.
— Порезала она тогда сильно Гошу. Причем, метила-то не в него, а он за лезвие голыми руками… Сухожилия в хлам. Починить починили, все мог делать, как раньше, но вот для хирургии уже стал непригоден.
— Ничего себе, — пробормотал Андрей. — После такого как не возненавидеть?
— А вот Гошка не возненавидел, — возразил Резанов. — Он вообще такой… Блаженный малость был. Зато Славка у-у-у! Он ведь в отца — и внешне, и темпераментом. Ничего от матери не взяли — ни он, ни Леська. Оба чернявые, черноглазые, Левашовская порода! Вот Славка-то, конечно, матери наговорил много чего. И угрозы были. А через год погибла Клава.
— Можете подробнее о том дне рассказать? — попросил Важенин.
— Да что там, я вам копий наделаю — читайте. Днем все случилось. Константин как раз отсутствовал. По словам детей, в город поехал. Сами они в школе были. Из соседей тогда кто на работе, кто в огороде сидел. Как пламя занялось, никто и не приметил. А потом ба-бах, стекла вылетают, огонь ревет… За час там все выгорело. Стали разбирать завалы и нашли Клавку. Ее там чем-то придавило, потому тело до конца не сгорело, вот в морге-то и выяснилось, как на самом деле она умерла.
— И что ее муж?
— А он так и не появился в тот день, — развел руками Резанов. — Кто-то, правда, говорил, что видел Костю, но на пожарище его не было, за детьми не явился. Объявили в розыск.
— А Гошу этого тормошили? — поинтересовался Андрей.
— Конечно, — подполковник даже удивился. — Первым делом допросили. И на предмет сокрытия приемного отца, и по поводу планов отомстить. Да, думали на него тоже. Клавка ведь с ним жестоко обошлась. Пусть с пьяных глаз, но все же…
— Непричастен?
— Выходило так.
— В итоге, подозревали-то супруга погибшей? — уточнил Важенин.
— Да, — подтвердил Резанов. — Но его так и не нашли.
— И что стало с младшими Левашовыми?
— В детский дом определили. Славке на момент трагедии уже шестнадцать было, и он там недолго пробыл, а Леське всего девять. Славка выпустился и тоже в город умотал учиться, но сестру навещал. Пока жениться не собрался.
— Да? — удивился Важенин. — Но Левашов холост и никогда женат не был.
— Ну, это я уж не знаю, — неожиданно грубовато буркнул Резанов. — А только завелась у него тогда какая-то девка богатая. Стервец…
— Это почему вы о нем так? — поинтересовался Андрей.
Резанов не ответил. Сцапал со стола клочок бумаги и смял в пальцах, а потом порвал на кусочки.
— Как вообще можете охарактеризовать Станислава Левашова? Так, по-человечески? — спросил Важенин.
Подполковник поднял на него поблекшие глаза:
— По-человечески? Сволочь он. И больной на всю голову.
***
— Глафира Викентьевна, голубушка, не отсюда выходите — оттуда, из дальней кулисы! Давайте, давайте! А реквизит где? Реквизита мне навалите вот сюда!
— Нестор Ильич, а со мной-то когда?
— Ай, да идите вы в угол пока, реплики повторяйте… Рита, Рита! Поди сюда!
— Тут я.
— Это что за поворот сейчас в сцене был? Я тебе куда велел поворачиваться? Что ты, как коряга, почему задом к зрителю-то? Учишь вас, учишь, дармоедов!
Началась последняя неделя перед премьерой новой пьесы. Новой и для театра, и для публики в целом, поскольку принадлежала перу современного драматурга и именно в “Диораме” должна была получить путевку в жизнь. Или быть похороненной навеки.
Лыков видел в пьесе потенциал, а потому хотел непременно стать ее первооткрывателем, чтобы потом иметь возможность говорить о себе не только как о гениальном толкователе классики, но и как о человеке, стоящем у истоков нового драматического театра.
Желание его вполне могло осуществиться, если бы все зависело от одного режиссера, однако, увы, актеры, как недобро каламбурили они сами, играли в этом деле не последнюю роль.
— Смотри сюда! — объяснял Лыков одному из исполнителей. — Вот так стоишь, вот с такой манерой! Ты же ведь решил для себя уже, да? И показываешь всем: вот он я какой, и попробуйте меня достать! Понял?
Тот кивал, и Нестор бежал к следующему. Генеральный прогон был назначен на завтра, затем утрясание технических моментов и снова прогон, и только в последние пару дней артистам дадут отдохнуть — за исключением тех, кто занят в вечерних спектаклях в эти даты.
— Поехали! — хлопнул Нестор в ладоши. — Рита на точку, Глафира Викентьевна пошла!
Маргарита Потехина замерла в том месте на сцене, где ей и полагалось, и наступила тишина. Прождав с минуту, Лыков рявкнул:
— Ну где Вилонова-то?!
За кулисами загудели голоса, застучали чьи-то каблуки, высунулись несколько артистов и тут же спрятались назад. Еще через минуту раздался плачущий старческий голос:
— Я тут, я тут!
Потехина, не сдержавшись, прыснула. Лыков побагровел и открыл было рот, чтобы обложить старуху матом, поскольку из-за нее проходную сцену отрабатывали уже в четвертый раз, но тут на плечо ему легла чья-то рука, и режиссер услышал:
— Не ори на нее, я разберусь.
Нестор с недовольным видом откинулся в кресле и проворчал:
— Госпожа Майер решила встать на защиту сирых и убогих, — и добавил уже громче: — Давай быстрее, звезда моя! У тебя своих сцен немерено!
Рита Потехина со скучающим видом отошла к авансцене, наблюдая, как Вета уводит Глафиру за кулисы, попутно что-то внушая ей. Вот ведь не лень возиться с бабкой!
Рита, к слову, совершенно не понимала, почему Лыков до сих пор не расстается с престарелой Вилоновой, которая того и гляди отколет какой-нибудь незапланированный трюк прямо во время спектакля и все испортит. Сама старушка уходить не желала, это все знали: она жила театром и готова было просто каждый день приходить в само это здание, чтобы только подышать его воздухом. При этом, что еще больше бесило Риту, никакой необходимости работать у Вилоновой не было: ее вполне могла взять на содержание дочь, по слухам, очень и очень состоятельная дама.
— Ну все, сейчас Глафира Викентьевна все сделает, как нужно, — прозвучало за спиной, и стройная высокая фигура пронеслась мимо Потехиной, обдав ее душистой волной ненавязчивого, но очень приятного парфюма.
Рита сцепила зубы. Неповторимые и баснословно дорогие духи Веты Майер шли отдельным пунктом в ее списке причин ненавидеть примадонну.
***
Никогда еще молчание не казалось Александру Майеру таким осязаемым. Он мог бы поклясться, что липкий холод, заставляющий волоски на его коже вставать дыбом, вызван прикосновением тишины. А еще эта тишина давила, скручивала внутренности, вызывала мучительный зуд.
Он ждал, пока заговорит человек напротив. Человек с насупленными бровями, лысым черепом, зажавший во рту сигару, настоящую толстую сигару, стоившую немалых денег. Человек сидел в кресле, по обеим сторонам которого возвышались глыбы из мускулов, по недоразумению принявшие человеческий облик, но в их равнодушном взгляде ничего человеческого Майер не видел.
На мгновение он вспомнил старый американский фильм “Крестный отец”, и ему даже стало немного смешно от того, что вся сцена напоминала кадр из этой гангстерской истории. Того и гляди, лысый откроет рот и скажет что-то вроде: “Ты просишь отсрочку, но делаешь это без уважения…”
— Адвокат ты хороший, — раздался наконец голос, такой низкий и гулкий, что, казалось, исходил не от человека в кресле, а из-под пола.
Совершенно некстати Александр задумался о том, какие полы в этом доме. Может, под ними есть погреба, куда скидывают тела таких же, как он, пришедших “поговорить”.
— Найти того, кто убил, просить не стану. Ты ж не сыщик. Да и не твой щенок это сделал.
— Ну… раз мы оба понимаем…
— Понимать и доказать — разные вещи. Если я захочу, он завтра же на зону поедет.
Майер захлопнул рот. Этот может.
— Тебе дадут дело, — тем временем проговорил собеседник. — Ты его проиграешь.
Александр в первую секунду решил, что ослышался. Дело. Случай, видимо, непростой, раз столько пессимизма.
— Почему же проиграю? Всегда есть варианты.
— Ты слышишь плохо? — человек в кресле пыхнул сигарой, вынул ее изо рта и выпустил в сторону Майера облачко дыма. — Исход известен, твое дело его реализовать.
Молчание воцарилось вновь. Теперь оно было пустым бесплотным ничто.
***
Важенин уже минут десять приглядывался к этой миловидной светловолосой женщине, но никак не мог понять, где видел ее прежде.
Звали женщину Ольга, и была она одним из педагогов в том интернате для сирот и ребят из неблагополучных семей, куда после некоторых раздумий отправил их с Савиновым подполковник Резанов.
— Вы лучше там про Левашова поспрошайте. Я-то с ним особенно дел не имел. Просто слышал кое-что краем уха. Когда девочка умерла, разговоры сами собой пошли, но криминала там не было.
Оперативники недолго думая отправились по указанному адресу, где их уже ждала Ольга Зарубина, одна из дежуривших в выходные педагогов.
— Да, звонил мне Резанов, только я не очень понимаю, зачем вам информация о воспитанниках.
— Мы расследуем серию тяжких преступлений, — уклончиво ответил Важенин, — и чтобы разобраться, понадобилось вот в прошлое немного углубиться.
Ольга поправила на носу очки и подозрительно посмотрела на него, однако ни одного вопроса больше не задала, и это навело майора на мысль, что дама, возможно, привычна к общению с милицией. Другая бы на ее месте нет-нет да и начинала бы опять допытываться: а что, а почему, а зачем? Зарубина, однако, сохраняла прямо-таки олимпийское спокойствие.
— И кто же вас интересует? — спросила Ольга, косясь на Андрея Савинова, который ходил от стены к стене, разглядывая фотографии с мероприятий.
— Левашов Станислав Константинович, — ответил Важенин.
Ольга нахмурилась.
— Левашов, Левашов… Не знаю такого. Сколько лет, когда поступил к нам?
Важенин усмехнулся:
— Мальчик уже большой, сорок три примерно годика. Поступил в шестьдесят девятом, выпустился в семьдесят первом.
Зарубина изумленно фыркнула:
— Тут я вам не помогу, как видите. Я здесь всего года четыре — это если не брать в расчет мой возраст.
— Нам бы просто кое-какие документы для начала. И кого-то из старожилов. Необязательно педагога — нянечку, повара…
Ольга надула губы, и Важенин отметил, что лицо ее при этом приобрело капризное и какое-то порочное выражение. Как будто оттопыривать губки Ольга привыкла и делала это на профессиональном уровне.
— Здесь многое поменялось в начале девяностых. Из “старичков” не осталось почти никого… Директора первую сменили.
— А где найти ее?
— Ой, она совсем из поселка уехала. Даже не знаю, кого вам порекомендовать для беседы.
Пока Ольга напряженно думала, кто мог бы поделиться мнением о Станиславе Левашове, сыщики разглядывали выпускные фотографии разных лет. Дойдя до выпуска Левашова, Важенин сразу узнал Стаса. Тот ярко выделялся на общем фоне.
— О, какой! Наверняка девчонкам сердца разбивал.
Савинов хмыкнул и снова вернулся к фотографиям на стенах. Неожиданно он ткнул в одну из них. На ней была изображена юная девушка, почти девочка, темноволосая, большеглазая, наряженная в какое-то невообразимое платье с пышной юбкой и украшенное лентами.
— Это фото разных лет со спектаклей, праздников, которые тут устраивались, — пояснила Ольга.
— Лицо знакомое, — проговорил Андрей. — А глаза-то какие грустные... Совсем молоденькая, а уже будто бочку горя хлебнула.
— Здесь не самые счастливые дети, знаете ли, — пожала плечами Зарубина. — Вот выпуск семьдесят восьмого.
На этом снимке Важенин отыскал Олесю Левашову. И впрямь одна порода с братом — те же глаза, волосы. Важенин не видел супругу Сергея Уварова, поскольку тот не догадался принести с собой ее фотографию, но вряд ли за восемнадцать лет она слишком изменилась. Красавица, но ничего общего с внешностью убитых женщин. Вон та юная актриса куда больше…
— Ольга Михайловна! Ольга Михайловна!
Трубный глас разорвал внезапно наступившую тишину, и почти оформившаяся мысль испуганно метнулась в глубины подсознания.
В дверь кабинета протиснулась полная женщина лет пятидесяти с гаком в белом халате, фартуке и поварском колпаке.
Ольга обернулась и испуганно спросила:
— Что вам, Изольда Яковлевна? Что вы кричите?
— Да это, — расплылась в добродушной улыбке повариха, — дитям компоту не хватает, можно морса доварить?
— Смотрите только, чтобы не подрались, — вздохнула Зарубина и вдруг оживилась: — Стойте! Да ведь Изольда Яковлевна вам как раз и поможет! Изольда, вы же здесь в шестьдесят девятом уже работали?
— Трудилась!
— Вы присядьте, присядьте, — засуетилась педагог. — Вот господа из милиции, они очень хотят узнать об одном воспитаннике.
— И о ком же? — толстуха с экзотическим именем поудобнее устроилась на стуле, но потом насупилась и снова принялась вставать: — Мне ж на кухню надо, распорядиться насчет морса…
— Я распоряжусь! — прощебетала Ольга и унеслась, оставив повариху с оперативниками.
Те представились, сказали, что расследуют преступление, и Андрей не удержался от комментария:
— Имя-то у вас какое редкое, Изольда Яковлевна.
Женщина опять заулыбалась:
— Это мамочка меня назвала! Хотела, чтобы я артисткой стала. А я вот… вместо душ желудки наполняю! — ее простота и какая-то необыкновенная сердечность импонировали Важенину и сразу расположили его к ней.
— Но я во всех спектаклях тута завсегда участвовала, — продолжала Изольда. — Играла и королев, и волшебниц, и мачех, что уж там… Вон, с Лизонькой вместе…
Она указала пальцем на ту самую грустную девушку в платье принцессы и тяжело вздохнула, но тут же подобралась и спросила:
— Так о ком вы узнать-то приехали?
— Левашов Станислав… — начал было Важенин, и с Изольдой при этих словах произошла разительная перемена: она посуровела, побагровела, рот ее скривился.
— Этот ирод?! Ох!
Она не совладала с нахлынувшими эмоциями и какое-то время только размахивала руками, но все же сумела собраться и выдавила из себя:
— Вот что хотите обо мне думайте, но что мать его, покойница, что сам он — выродки редкостные!
Она снова вытянула палец в сторону фотографии на стене:
— И Лизу сгубил, подонок!
Важенин устало провел ладонью по лицу. Он чувствовал, что тонет в обилии подробностей биографии Стаса Левашова, однако чутье сыщика тоненько подвывало: слушай, слушай внимательно, разгадка где-то здесь!
***
Внешне Станислав пошел в отца. Константин обладал великолепными физическими данными, был ярким, остроумным, и, конечно же, женщины были от него без ума. Вот только он полностью оправдывал свое имя и никогда на сторону не глядел: для Кости существовали только жена Клава и их дети. Даже когда Клавдия пошла вразнос и начала откровенно изменять мужу, он ее не бросил.
Клава же, как считали все вокруг, была человеком насквозь гнилым, но не водка испортила женщину — такой она родилась. И что самое страшное, ту же гнильцу в характере унаследовал ее сын Славка.
— Вот и дивись на природу, — рассказывала Изольда. — Дала парню и красоту, и силу, и обаяние — а таким гадом вырос!
В детском доме Левашов был звездой и главным заводилой.
— Девки от него млели, сами собой в штабеля укладывались. Хорошо, что он быстро выпустился и испортить жизнь никому не успел. Вернее, мы так сначала решили, — вздыхала повариха.
— Значит, характером в мать пошел? — переспросил Изольду Андрей. — А нам вот местный ваш подполковник говорил, что Станислав большим поборником морали был. Не пил, на учебу налегал.
— Это верно. Он и себя в узде держал, и сестренке не давал послаблений. Вот это было страшнее всего. За волосы Олесеньку таскал, чуть не бил!
— Как это? — не понял Важенин. — За что?
— А для профилактики. Она девочка красивая была, мальчикам нравилась. Так вот если Славка, не дай бог, видел, что она за ручку с кем-то или даже просто рядом идет, то и кавалеру, и Олесе худо приходилось. И толкнуть мог, и одежду рвал. Орал на нее, внушал, что под забором пьяная сгинет, если будет о глупостях думать. И ведь не у кого ей было помощи просить — от брата зависела.
— Но был же еще мальчик в семье? Гоша, усыновленный?
Изольда пожала плечами:
— Об этом ничего вам не расскажу. В те годы, когда Левашовы детей рожали да усыновляли, я и сама была ребенком. Никогда к Олесе никто не приходил, кроме Славки.
— А что за история с умершей девочкой? — поинтересовался Важенин.
Изольда поникла. Скрипнула дверь: Зарубина тихо вошла и прислонилась к косяку, слушая повариху.
— Лиза Бородина. Она была младше, и пока Славка в интернате обретался, их и вместе-то не видали. А потом он выпустился, поступил в городе в институт и стал к Олесе наведываться. Лизоньке тогда уж семнадцать стукнуло, куколка, любо-дорого смотреть, а Левашов обожал девчонкам голову морочить. Вот и ей заморочил.
— Что случилось с ней?
— Обычная история. Забеременела. Сирота, идти некуда, учиться возможности нет, если от ребенка не отказаться… Словом, спасибо тогдашней директорше интерната. Она Лизу пригрела, позаботилась о ней, в больницу пристроила.
— А Левашов? — подал голос Андрей.
Изольда угрюмо глянула на него исподлобья.
— Исчез. Говорили, невесту себе нашел богатую. А Лиза в родах умерла. С ребеночком вместе.
Повариха умолкла. Притихли в своих углах Андрей и Ольга. Важенин крутил в голове факты так и эдак, но они по-прежнему не укладывались в схему. Пожалуй, здесь о Левашове им сказали все. Детальный портрет маслом. Осталось последнее…
— Ольга, — попросил майор. — Вы не могли бы поискать для нас в архиве сведения об усыновлении Левашовыми мальчика Гоши? Полное имя, родители…
— Дело не пятиминутное, — испугалась Зарубина.
— Понимаю. Просто позвоните, когда сделаете. Это важно. Я оставлю вам номер.
— Валера, — Савинов сделал большие глаза и одними губами произнес: — Зачем?
— Надо, — так же беззвучно ответил Важенин.
Он, конечно, изучит дело об убийстве Клавдии Левашовой и даст его Галине, но лично поговорить со старшим братом Станислава считал необходимым.
Мчась по трассе в город, Валерий без конца прокручивал в голове рассказы Резанова и Изольды Яковлевны. Надо же, артисткой хотели сделать… Снова вспомнились печальные глаза девочки на фото. Лиза, Лиза…
Савинов, задремавший в дороге, стукнулся лбом о боковое стекло, к которому прижимался головой. Тут же очухался, протер глаза и уставился на Важенина.
— Ты чего, Валера?
Тот, уперев взгляд в невидимую точку, напряженно кусал нижнюю губу.
Все опубликованные главы
❗БОЛЬШЕ РАССКАЗОВ В НАВИГАЦИИ ☘
👇 Ссылки на другие ресурсы, где я есть:
Анонсы, короткие рассказы и просто мысли — в MAX
Писательские марафоны и наброски будущих творений — в ВК
Дублирование публикаций Дзен — Одноклассники