Открытку из букета Александр, улучив момент, все-таки стащил, однако ничего, кроме банальных стишков, там не было. Ни таинственных знаков, ни имен. Тем не менее следующим же утром он позвонил Важенину и рассказал о странном поведении жены:
— Впечатление у меня, Валера, что она кого-то боится. Началось с того, что недавно в театре в обморок падала. Ни с того, ни с сего. И не говорит, что ее так взволновало. Потом встретить попросила — шла от театра, оглядываясь, будто убегала. Я не хочу дергать ее перед премьерой, но мне тревожно.
— Саша, — подумав, ответил Важенин, — может, просто поклонник приставучий завелся?
— Она бы сразу все рассказала, а я бы решил вопрос. Нет, скрывает что-то.
Чувствовал себя Александр во время этого разговора отвратительно. Он, по сути, сдавал жену в руки сыщиков, позорно отходя в сторону. Все, в чем она отказалась признаться ему, из нее вытрясут профессионалы, коловшие матерых уголовников. Если он ошибается, и нет никакой тайны, она никогда ему этого не простит.
Важенин понял, что его гложет, и попытался успокоить:
— Слушай, ты все правильно делаешь. Если ее опасения имеют отношение к делу, это поможет схватить преступника до того, как он нападет. Кто бы ни преследовал твою благоверную — найдем и изолируем.
— А если мне просто кажется?
— Не переживай, она даже не узнает, почему ее на допрос вызвали.
— На допрос?!
— Ну, на беседу, — тут же поправился Важенин, но было поздно: Майер понял, в какую ловушку загнал его страх — конечно же, ее станут допрашивать, и по вопросам, которые будут заданы, она поймет, кому обязана пренеприятнейшей процедурой.
Да еще Сенцова в деле, а Александру очень не хотелось, чтобы Галина взялась за его жену.
***
— Как спалось, Ириша? — полюбопытствовал Стас, когда Золотницкая появилась на кухне.
Она очень старалась и бесконечно долго умывалась холодной водой, но следы вчерашних рыданий на ее лице все равно читались более чем отчетливо. Однако Левашов никакого отвращения или презрения не испытывал. Было только сочувствие и желание помочь. Хотя помочь-то он как раз и не мог, и оба это великолепно понимали, но Ирина все же была ему благодарна — за то, что молча выслушал и не стал давать дурацких советов или спать с ней из жалости.
— У вас классный диван, — ответила Ирина смущенно. — Обычно они такие неудобные…
— Потому что это диван-кровать. Он создан для сна! — наставительно сказал Стас, возясь у плиты. — И почему мы опять на “вы”? Мне кажется, после того, что между нами вчера было, я заслужил более дружеского обращения.
Молодая женщина окончательно смутилась и сгорбилась на стуле у окна, глядя вдаль.
— И правда, вид очень красивый, — сказала она, чтобы нарушить неловкое молчание.
— Это еще что! Вот когда солнце только встает, по крышам такие краски разливаются! — сказал Стас. — И золото всех оттенков, и такая, знаешь, розовая дымка… Не знаю, как описать — видеть надо…
В его голосе прозвучал неподдельный восторг, и Ирина с удивлением покосилась на шефа.
— Вы прямо художник…
— Ты.
— Хорошо, ты художник.
Левашов чуть усмехнулся при этих словах и возразил:
— Я просто ученый и подмечаю детали. Тебе чай или кофе?
— Кофе, если можно.
— Конечно, можно, Иришка! — он подмигнул, и она вдруг шмыгнула носом.
Какой же он все-таки замечательный. Добрый и заботливый. Но она, Ирина Золотницкая, совсем, вот совсем не та женщина, которую он мог бы полюбить!
— Отставить слезы, — строго сказал Левашов, распределяя по столу посуду и приборы. Сейчас выпьем кофейку с бутербродами и обсудим наш план.
— Какой план? — Ирина поправила на носу очки. Она что-то ни о чем таком не помнила.
— Как же? — с явным недоумением воззрился на нее Левашов. — План по возвращению Григория в лоно, так сказать, нашей лабораторной семьи.
Ирина, все еще не очень хорошо понимая, что именно хочет сделать в этом отношении Стас, уселась за стол. По кухне поплыл кофейный аромат из турки, а Левашов тем временем достал из холодильника масленку, сыр, колбасу и принялся нарезать хлеб. Сунувшейся помочь Ирине он наказал сидеть, ибо она гостья, но потом доверил ей колбасу, а сам принялся украдкой разглядывать.
А ведь ее нельзя назвать совсем уж некрасивой. Внешность неброская, да, но в этом есть определенный шик. Зато кожа красивая, чистая. Глаза не слишком большие, но в этом, скорее, очки виноваты. А вот оправа ужасная. И зачем к такой бледной палитре лица и волос Ирина выбрала жуткую черную рамку?
Он протянул руку и аккуратно снял с нее очки. Золотницка заморгала близорукими глазами, щурясь, а Стас даже прищелкнул языком — да она ж вполне симпатичная девчонка!
— Посиди-ка, разложи тут все красиво и последи за туркой, я сейчас.
Левашов вышел, и за полчаса, что его не было, Ирина успела сервировать стол, довести до ума кофе и разлить его по чашкам.
Появился Стас, осторожно держа ее очки за дужки, и ноздрей Ирины коснулся слабый химический запах. То ли лак, то ли краска…
— Пусть они еще подсохнут, чтобы можно было надеть, — сказал Стас, кладя очки на салфетку подальше от еды. — А ты потом другую оправу подбери, примерно такого вот оттенка.
Золотницкая в изумлении уставилась на очки: широкая черная окантовка вокруг стекол исчезла, растворилась в жемчужной дымке, покрывающей теперь пластик. Очки сразу перестали казаться тяжелыми и мрачными, разом обретя воздушность, и, казалось, испускали собственное сияние.
— Ч-что это, как вы это? — заикаясь от неожиданности, спросила Ирина.
Левашов улыбнулся:
— Секрет фирмы! Да просто покрыл лаком с добавлением перламутра. Но это так, для пробы. Тебе нужна другая оправа, запомни! И цвет, и форма. Сходи в хороший салон и подбери. Если дорого, скажи — я тебе аванс выдам.
Ирина опять заморгала, но на этот раз не от яркого света, резавшего слабые глаза: она опять плакала.
— Ой, девчонки, — вздохнул Левашов, — как же вы любите пореветь…
Впрочем, Ирина быстро успокоилась, и они даже непринужденно поболтали, пока ели. Стас смотрел на нее и радовался, что не переступил черту. Он вообще давно уже зарекся связываться с девственницами, и даже с Адой Майер сошелся лишь потому, что знал: девица опытная. Связь с Ирой стала бы катастрофой.
В глазах сверкнуло, он даже прикрыл их на секунду. Нет, все равно не успел разглядеть, что там мелькнуло в памяти. О чем он? Ах да, о катастрофе. Однажды такое уже было, и кончилось все большой бедой. А Стас Левашов на одни и те же грабли не наступает.
***
Сергей пообещал, что к морю они съездят завтра. Сегодня он немного поработает дома, вечером сходит со Стасом на этот дурацкий прием… Олеся не могла дождаться. Нетерпение, растущее в ней, не давало покоя: она все время что-то делала, суетилась, перекладывала вещи, в энный раз протирала хрустальные вазочки в открытом шкафчике на кухне, потому что “тусклые какие-то”.
Наконец Уварову надоел бесконечный шумовой фон, который Олеся создавала в квартире шорохами, скрипами, скрежетом и стуком.
— Иди, погуляй, — заявил он с напускной суровостью. — Кошку свою покорми, по магазинам пробегись. Раз в тебе столько энергии, употреби ее во благо.
Но в уголках глаз и губ таился смех, и Олеся ни на секунду не поверила, что муж недоволен. Сергей и впрямь тихо радовался возвращению прежней Олеси — ласковой, спокойной, улыбчивой. А то, что сегодня она сама не своя и снует туда-сюда, так это нервы перед поездкой на малую родину.
Олеся и сама решила, что стоит пройтись. Погода радовала теплом, и от сознания того, что тепло это последнее, предзимнее, было немного грустно, хотелось насладиться им еще чуть-чуть. Уже перед самым выходом из дома Олеся услышала, как звонит телефон, и, крикнув Сергею, что подойдет, подняла трубку.
— Наконец-то ты ответила, — раздался голос Ревенко.
У Олеси сердце ухнуло куда-то вниз, и перед глазами все поплыло. И в самом деле, почему она решила, что Михаил оставит ее в покое после того разговора? Да, она отказала ему, грубо, резко, но ведь у него есть цель и нет принципов, и что, если теперь, провалив мирные переговоры, Ревенко перейдет к куда более жестким мерам? Каким? Она не знала, но интуитивно ожидала от него любой подлости.
— Лисенок, кто там? — Сергей неслышно подошел сзади и встал так близко, что непременно услышит Михаила, если тот заговорит громче.
В трубке послышался смешок, потом свистящий шепот:
— Лисенок? Да у вас там ажур полный! Значит, через полчаса в нашем парке.
Олеся, дрожа от нахлынувшего ужаса, сказала:
— Мне жаль, но вы ошиблись.
Она положила трубку на рычаг и повернулась к Уварову:
— Кто-то набрал не тот номер.
— А по-моему, — проговорил Сергей, — очень даже тот, но слишком поздно.
Ее глаза стали огромными и совсем черными.
— Что? — прошептала она.
— Этот несчастный, кто бы он ни был, позвонил туда, где живет чудо, но он опоздал: оно ему уже не достанется! Ты ведь моя.
Он притянул к себе Олесю, нежно обнял ее, она же сжалась и почти окаменела. Сергей не мог знать, что это звонил Миша, но как точна его случайная шутка!
Холод пробрал Олесю до костей, и она прижалась к мужу обхватив его руками. Нет, решено, решено…
***
День Александру Майеру предстоял тяжелый, прямо сказать, опасный для жизни даже. Поэтому он был очень благодарен жене за то, что сцена признания Глеба прошла без слез и стенаний. Впрочем, это объяснялось просто: на носу ответственное выступление, актриса берегла ресурс.
— Просто скажи, это сделал ты? — спросила она.
— Нет, мама, правда, нет! Я никогда бы… Я даже подумать не могу, чтобы убить кого-то, мне от одной мысли хреново…
— Не выражайся. Саша…
От ее взгляда у Майера внутри дрогнуло.
— Ты ведь его защитишь?
Он мог бы начать объяснять, что защита в данном случае пойдет по альтернативному пути, что Глеба придется беречь не от милиции, а от тех, кому закон не писан и абсолютно все равно, кого вздернуть, лишь бы удовлетворить жажду крови, но не стал.
— Конечно.
— Нам грозит опасность? Эти бандиты могут убить кого-то из семьи?
Глеб сжался в комок на диване. Уже сто раз проклял себя и свою дурацкую тягу к клубным тусовкам.
— Я встречаюсь сегодня с ними. Попытаюсь понять их намерения, договориться как-то…
— Разве милиция не ищет истинного виновника?
— Пока единственный подозреваемый — Глеб, но как только придут результаты экспертизы ножа, которым был убит тот парень, все изменится. И моя задача удержать баланс до того момента. Не скрою, мне было бы спокойнее, если бы вы все сидели дома.
— Но Ада!
— Она в больнице, там присмотр получше…
— Может, попросить этого мальчика, Влада, пусть приглядит…
Эти женщины, сразу что-то придумывают, фантазируют, строят планы, несутся впереди паровоза…
— Успокойся. Я все решу.
Он решит. Главное, пережить сегодняшний день.
***
— Пап, давай в роботов! — восьмилетний Данилка скакал вокруг отца, держа в каждой руке по игрушечному трансформеру.
Пластмассовые фигурки на шарнирах, которые можно было превращать из человечка в машинку, танк или самолет, и самого Важенина, взрослого дядьку, увлекали, и он с удовольствием поиграл бы с сыном, но на эту субботу у него теперь совсем иные планы.
— Куда ты собрался? — Ксения вышла из комнаты и стояла теперь с недовольным лицом, скрестив руки на груди. — Неужели хоть выходной нельзя дома провести? С сыном, кстати, которого ты так не хочешь отпускать к бабушке!
Валерий молча, пользуясь ложечкой, надевал ботинки. Глаз цеплялся за ничего не значащие сейчас детали. Носки пообтерлись, а тут пятно, и ничем его не отмыть, липкое. Смола, что ли? Где это он в смолу встал…
— Валера!
— Ну что?! — раздраженно воскликнул он.
Вот как ей объяснить, что он свой выходной тратить на работу по одной лишь причине — его в будни на другие дела ставят! Сысоев уперся и не слушает доводов, а здесь непонятки одни. Важенин и Андрея-то Савинова еле убедил сегодня поехать с ним.
— Андрюх, меня очень смущает то, что Майер рассказывает.
— Да почему? — сонно бормотал Савинов, рассчитывавший провести субботу как-то иначе, нежели в пути по разбитой трассе.
— Подозрение у меня возникло одно. Но его надо проверить, а для этого довести дело до конца и проверить-таки биографию Левашова.
— Не скажешь, какое подозрение, никуда не попрусь.
— Ну ты, капитан, и шантажист! Ладно… Это даже не подозрение, а вопрос: почему женщина может бояться кого-то, но при этом тащит в дом цветы с непонятными записками? Они же, по идее, должны наводить страх?
Савинов молча дышал в трубку, потом неуверенно сказал:
— Так она не думает, что цветы от того, кто ее пугает…
— Вот! А почему она, например, так не думает?
— Без понятия, Валера, я спать хочу!
— Да потому что она, может, знает того, кто ее преследует!
— Ну ходит за ней фанат какой-то…
— А Майер считает, что про навязчивого поклонника жена ему сказала бы. Тут что-то другое.
— Не пойму, как это все с нашим цветоводом-математиком связано, — проворчал Савинов.
— Я думаю вызвать актрису нашу на беседу, но сперва нужно скататься в поселок. Так что вставай, мне может понадобиться помощь.
И вот теперь Важенин вынужден был с болью в душе отказать маленькому сыну и уйти, потому что где-то в ночи бродит непонятный мужик и режет женщин. Чужих, неизвестных Важенину, и он мог бы наплевать на Вету Майер — и правда, жива же пока! Но не так он был устроен, а потому набросил на плечи куртку и отправился заводить свой старенький автомобиль.
***
Михаил ждал Олесю на лавочке в дальнем углу небольшого парка возле его дома, где они в былые времена часто гуляли, прячась от всех.
Те времена прошли, и Олеся испытывала глубокое отвращение и к Михаилу, и к воспоминаниям об их близости, и к себе самой за то, что оказалась втянута в такую мерзость.
— Что тебе еще от меня нужно?! — спросила она, подойдя к Ревенко.
Он скривил губы и качнул головой, присаживайся, мол.
— Смотрю, ты очень легко обратно к муженьку переметнулась. Как жареным запахло, как поняла, что любовь — это не поцелуйчики и восторги, а еще и труд, жертвы ради другого…
— Жертвы?! — Олеся отказывалась верить своим ушам. — Ты сейчас будешь говорить о жертвах во имя любви, о высоких чувствах, которые я, как ты тогда выразился, растоптала? Миша, может, хватит уже? Мы оба с тобой хороши, но я просто дура, а вот ты…
Он резко подался вперед и схватил ее за запястье, сжал так, что она вскрикнула.
— Подонок? Мразь? Что ж ты тогда меня Уварову не заложишь? Или кишка тонка?
Олеся молча пыталась вырвать руку, но Ревенко держал крепко.
— Я тебе так скажу: пикнешь, и я сам выложу Сереге всю правду о нас. Расскажу, как мы планировали его обокрасть и сбежать, но ты струсила в последний момент.
— Это же неправда! — в панике крикнула Олеся, забыв об осторожности.
Невдалеке прогуливались какие-то люди, и Михаил зло шикнул на нее:
— Заткнись! У тебя есть только один способ меня остановить. Принеси мне формулы, и я исчезну.
— Нет.
Он сжал ей руку еще сильнее, темные Олесины глаза заблестели от слез.
— Ты готова остаться ни с чем, когда Сергей тебя пошлет?
— Он тебе не поверит.
— Почему ты так думаешь? А если у меня доказательства есть? Фотографии, например.
— К-какие?
— Твои, солнышко. Как ты у меня в постели голенькая лежишь. Не помнишь, что ли, как я тебя щелкал?
Олеся почувствовала, как одежда прилипла к телу. Ну конечно… Было, было такое! Миша снимал на “Полароид”, из которого снимки вылетали сразу же после нажатия кнопки, и Олеся с замиранием сердца смотрела, как из туманной мути выступали очертания ее тела, огромные глаза, а потом все остальное. Консервативный Сережа не признавал эту штуку за фотоаппарат и предпочитал “Полароиду” что-то более привычное.
Михаил, увидев панику во взгляде Олеси, осклабился:
— Припомнила? Так что давай без глупостей.
И тут она со всей силы вцепилась ему ногтями в кисть, он взвыл от боли и разжал пальцы. Олеся тут же вскочила, отпрыгнула от лавочки и, задыхаясь от бьющего по связкам адреналина, выдавила:
— Я даю тебе неделю, Миша. Осознай и пойди к Сереже. Скажи ему всю правду. Пусть он решает, что делать с тобой.
— Молчать не стану, дрянь ты такая, — прорычал Ревенко, разглядывая поцарапанную руку: кое-где из проколотой насквозь кожи выступила кровь.
— И пусть! — парировала Олеся. — Как он решит, так и будет! Но я не позволю тебе и дальше за его спиной хитрить!
Она отступила еще дальше, вытянула в сторону Михаила палец и твердо повторила:
— Неделя у тебя!
***
В поселке на побережье Важенин с Савиновым долго размахивали удостоверениями в участке, пока дежурный не согласился наконец позвонить начальнику отдела, подполковнику Резанову. Тот был человеком старой формации, в работе руководствовался принципами долга, а потому согласился оказать содействие, невзирая на отсутствие у оперативников необходимых распоряжений, подписанных вышестоящим руководством.
— Маньяк, говорите, завелся у вас? — кряхтел он, открывая дверь своего кабинета.
— Вообще-то, у вас он как бы тоже поприсутствовал, — буркнул Андрей, утомленный боданием с коллегами.
— Я только не пойму, почему вы в первый приезд сразу ко мне не пошли? — проворчал Резанов. — Бегали по округе, людей баламутили. Я-то сразу про вас узнал, но сидел, думал: ладно, дело-то Репиной сразу в округ забрали, высовываться не стану… Но нехорошо, ребят, нехорошо.
Важенин был с ним согласен: действительно, коль полезли на чужую территорию, стоило показаться “хозяину”, а они с Андреем в спешке об этом и не подумали.
— Значит, Левашовы… — медленно проговорил Резанов, вытаскивая из металлического сейфа старые папки на завязках. — Я ведь сразу об том деле вспомнил, когда Алевтину-то нашли. Уж больно характерные раны…
Важенин с Савиновым переглянулись.
— Но, — продолжал подполковник, — когда сунулся к вашим… Тем, из города, они отмахнулись. Сказали, сиди, дедуля, что нам твои страсти двадцатилетней давности… Вот, пожалуйста. Левашова Клавдия Гавриловна, родилась в двадцать шестом году, скончалась в шестьдесят девятом.
На стол легли документы, черно-белые фотографии. С одной из них настороженно глядела худая остроносая женщина с прямыми темными волосами до плеч и злыми прищуренными глазами. На другой посреди пепелища торчали вверх покосившиеся опоры — все, что осталось от некогда большого дома. На третьей… Важенин пригляделся и сглотнул: на мутном снимке тех же руин угадывались очертания человеческого тела. Полуобгоревшего.
— Погодите, — остановил майор Резанова, — к Станиславу Константиновичу Левашову это все какое отношение имеет?
— Так Клавка мать его была, его и Леськи! — пожилой подполковник непонимающе уставился на сыщиков. — Вы же про Левашова спрашиваете в связи с убийствами? Ну так я вам и показываю то, от чего коллеги ваши отплевались в свое время.
— Левашова сгорела, что ли? — спросил Андрей, тоже рассмотревший последнюю фотографию.
— Сгорела… — хмыкнул Резанов. — Только сгорела не она, а ее труп. Сечете разницу?
Разницу оперативники секли, и у Важенина возникло нехорошее предчувствие.
— Кто-то очень хотел, чтобы до углей все, да только бензина пожадничал, — продолжал Резанов. — Поджог-то установили, а вот автора деяния, увы, отыскать не смогли. Думали на Костяна, конечно, мужа ее, но он ушел. Сбежал в тот же день, когда тут полыхнуло, а потом и вовсе сгинул. Не нашли его.
— И что же пытался скрыть поджигатель? — спросил Важенин, одновременно желая и боясь услышать то, что может сказать ему старик.
— Убийство, что же еще? — пожал тот плечами. — Они завсегда огнем убийство прикрыть хотят…
Сказав это, он положил на стол машинописный документ, оказавшийся протоколом вскрытия.
— Это все копии, я себе наснимал тогда, в шестьдесят девятом…
Андрей первым нашел глазами нужные строки и дрожащим голосом спросил Важенина:
— Валера… Я что-то не понял… А это… как?!
Майор глубоко вздохнул. Как да как… А так. Похоже, убийца начал свою карьеру вовсе не год назад, а в тот памятный летний день 1969 года, когда Клавдия Левашова сначала была зверски убита ударами предположительно кухонного ножа в живот и по горлу, а затем сгорела в собственном доме.
Все опубликованные главы
❗БОЛЬШЕ РАССКАЗОВ В НАВИГАЦИИ ☘
👇 Ссылки на другие ресурсы, где я есть:
Анонсы, короткие рассказы и просто мысли — в MAX
Писательские марафоны и наброски будущих творений — в ВК
Дублирование публикаций Дзен — Одноклассники