– В декрете, Риточка, одни радости. Ты просто не умеешь отдыхать, – сказала Клавдия и взяла со стола последнее печенье.
Я стояла у раковины с горой тарелок в руках и смотрела в окно. За окном моросило. Серое небо, каким оно бывает в конце октября, – не тучи, не облака, а просто одна сплошная серость сверху донизу. Младший только что уснул после сорока минут крика. Старший успел разрисовать маркером подлокотник дивана – аккуратно, методично, как художник, которому дали наконец нормальную поверхность. У меня не было сил даже рассердиться. А свекровь сидела за столом, пила чай и рассуждала про радости.
Четыре года я слышала это – с самого рождения Егора. Потом ещё полтора, когда появился Пашка. Пять с лишним лет советов, наблюдений и выводов от человека, который ни разу, ни одного дня не сидел с ними вдвоём. Один. Без меня.
Ни одного дня – и всё равно знала лучше.
Я убрала тарелки в шкаф. Медленно. Каждую – отдельно, аккуратно, потому что если делать руками что-то механическое, то проще молчать.
– Ты попробуй просто расслабиться, – добавила Клавдия. – Дети это чувствуют. Тревожная мать – тревожный ребёнок. Это давно доказано.
– Угу, – сказала я.
– Мне вот с Андрюшей было легко. Потому что я спокойная была. Вот и всё.
Я закрыла шкаф.
Клавдия приезжала часто. Три раза в месяц, иногда четыре – если нужно было заехать в аптеку в нашем районе или забрать что-то у Андрея. Она появлялась в начале дня, садилась на кухне, доставала телефон или журнал, пила чай. Иногда брала Пашку на руки – минут двадцать, максимум тридцать, пока он был в хорошем настроении. Как только он начинал хныкать, она протягивала его обратно мне с таким видом, будто передавала непростое решение специалисту.
– Он какой-то нервный у тебя, – говорила она. – Беспокойный.
Я брала Пашку, качала, ходила по комнате туда-сюда мимо холодильника, мимо окна, мимо стула, снова мимо холодильника. Маршрут я знала наизусть. А Клавдия продолжала чай.
За четыре года у неё накопилась целая энциклопедия того, что я делала неправильно. Когда Егору было два, она объяснила, что я неправильно кормлю – нужно строго по расписанию, а не «по требованию», это избалует. Когда ему было три, выяснилось, что я неправильно укладываю – нужно дольше гулять перед сном. Когда родился Пашка, у неё появилась теория про «незащищённость матери» – она прочитала что-то в журнале в очереди к терапевту и теперь была уверена, что второй ребёнок тонко считывает материнскую тревогу и именно поэтому плохо спит.
– Ты слишком напряжённая, Рита. Вот он и орёт.
Может, и напряжённая. Только причина простая: сплю урывками уже полтора года. Потому что Егор в четыре утра приходит в нашу комнату и укладывается между нами поперёк, и никакие разговоры, никакие мягкие возвращения в его кровать не работают дольше двух недель подряд – потом всё сначала. Потому что в промежутке между «уложить младшего» и «встать к старшему» я проваливаюсь куда-то, где нет снов, а потом выдёргиваюсь наверх по чьему-то крику – и снова по кругу. Потому что список дел у меня в голове, и он не заканчивается, он просто перекладывается на следующий день.
Про это Клавдия ничего не говорила. Зато про радости – всегда.
Я мыла посуду и думала: она вообще помнит, каково это было? Когда рос Андрей, у неё была мама рядом. Потом свекровь. Декрет тогда был год, не три. Детские сады принимали с полутора лет, очереди не было. Это другая история, другое время, другой масштаб. Но это же неважно. Важно, что она знала лучше.
– Главное – режим, – продолжала Клавдия за моей спиной. – У нас с Николаем Степановичем режим был с первого месяца, и Андрюша спал как часы. В девять уже не было слышно.
Андрей, к слову, в этот момент был на работе. Он всегда куда-то уезжал или уходил, когда приезжала его мать. Я давно перестала выяснять, случайность ли это.
– А ты попробуй записать режим на бумаге. – Клавдия отставила чашку. – Вот прямо по часам. Мне это очень помогало.
– Запишу, – сказала я.
Она кивнула с удовлетворением. Надела пальто. Поцеловала Егора в щёку. Ушла.
Я постояла в коридоре ещё немного после того, как закрылась дверь. Просто так. Потом пошла к Пашке – он начинал просыпаться.
Второй раунд начался в мае, на дне рождения Андрея. Приехали его тётка с мужем из Тулы – раз в год, всегда с пирогами и подарками. Клавдия к ней относилась с той особенной нежностью, какую бывает легче показывать при публике.
Я накрывала на стол. Это значило: поставить скатерть, пока Пашка на руках у тётки. Переложить его, когда он проснулся. Вернуться на кухню, нарезать, разложить, принести. Сходить к Егору, который заперся в комнате и не хотел выходить, потому что там были «чужие». Снова вернуться, потому что Пашка начал. Ещё раз к Егору – на этот раз взять за руку и привести.
Всё это заняло около часа. За этот час Клавдия сидела за столом и разговаривала с тёткой.
– Я практически живу у них, – услышала я, когда возвращалась с блюдом. – Помогаю Рите. Она же одна с двумя, это непросто.
Тётка качала головой сочувственно.
– Клавочка, ты просто молодец. Не каждая свекровь так.
– Ну а что делать, – Клавдия сделала скромное лицо, то самое, с чуть опущенными уголками губ. – Семья есть семья. Не бросишь же.
Я поставила блюдо на стол.
«Практически живёт.» Три раза в месяц по полтора часа, из которых двадцать минут – с детьми, остальное – чай и журнал. Но это же детали, которые в рассказ не входят.
– Клавдия Петровна, – сказала я. – Спасибо вам. Правда. Без вашей помощи было бы совсем иначе.
Она посмотрела на меня с теплом – немного торжествующим. Кивнула. Подняла рюмку.
– Вот видишь, – сказала она тётке. – Рита сама говорит. Мы друг другу помогаем.
Я улыбнулась. Пошла на кухню.
Там прислонилась лбом к холодильнику. Постояла секунд тридцать. Холод немного помогал.
Тогда я ещё ничего не планировала. Просто отметила про себя – как записывают что-то на листочке, который потом откладывают. Не выбрасывают. Откладывают.
Вернулась с пирогом. Все были довольны.
Третий звонок случился в ноябре. Ночной, в самом прямом смысле.
Я кормила Пашку. Он ел плохо, с перерывами, без конца отвлекался на что-то невидимое мне, и я сидела в темноте, прислонившись спиной к стене, и смотрела в никуда. За окном шёл снег. В комнате было тихо, только Пашкино посапывание и где-то далеко на улице – машина. Думать я уже не могла, просто сидела.
Телефон завибрировал на тумбочке.
Клавдия.
Я посмотрела на экран. Потом убрала руку.
Она перезвонила через четыре минуты. Потом написала: «Рита, ты не спишь? Хотела уточнить – вы на Новый год куда, к нам или остаётесь?»
Новый год был через семь недель.
Пашка наконец наелся. Я переложила его, он почмокал и затих. Я легла. Закрыла глаза.
Поспала, наверное, полтора часа. Встал Егор – пришёл молча, лёг рядом, начал ворочаться. Потом начал Пашка. В итоге в шесть утра я уже была на кухне с кофе, который успел остыть, пока я переодевала младшего.
Клавдия позвонила в восемь.
– Рита, прости за ночь, – сказала она бодро. – Просто не подумала, что ты уже спишь. Ты же говорила, что они поздно укладываются.
– Бывает по-разному, – сказала я.
– Ну и хорошо. Слушай, я хотела спросить ещё – ты правильно Пашку на ночь кладёшь? Я читала, что на спину лучше. Там что-то про давление на живот при укладке на бок.
– Нам педиатр говорила, что можно на бок, – сказала я.
– Ну педиатры разные бывают, – сказала Клавдия. – Я просто к тому, что надо смотреть. Мало ли.
Я поставила кружку. Посмотрела в окно. Снег прекратился, но небо было белым и глухим.
– Клавдия Петровна, – сказала я. – Я вам попозже перезвоню, хорошо? Мне сейчас надо с детьми.
– Конечно-конечно, – она не обиделась ни капли. – Занимайся. Я всё понимаю. Ты там держись.
Положила трубку. Пошла к Егору – он уже проснулся и строил что-то из кубиков прямо на полу в коридоре, босой, в пижамной рубашке задом наперёд.
– Мам, – сказал он, не поднимая головы. – Это мост. Но он не держится.
– Сейчас посмотрим, – сказала я.
Я села рядом на пол. Взяла кубик. Мы строили минут двадцать. Мост так и не вышел – основание было слишком узким, – но Егор сказал, что это теперь «другое здание». Я согласилась.
Пашка спал. На улице потихоньку светало.
Я сидела на полу рядом с сыном и думала: сколько ещё? Не в смысле «когда это кончится» – я уже перестала так думать. Просто: сколько ещё можно объяснять человеку, что это – не радость? Что это труд. Настоящий, каждодневный, без выходных, без больничных, без отпуска. Труд, который никто не считает трудом, потому что он делается дома и детей любишь.
За последние двое суток я нормально не спала ни часа. Я потом специально подсчитала – тридцать один час. Личный рекорд, который мне совсем не хотелось побивать.
А Клавдия звонила и спрашивала про Новый год.
Развязка пришла в декабре. Обычная суббота, никакого праздника. Клавдия приехала около полудня.
Андрей был дома – редкость, почти событие. Мы сидели все вместе на кухне, Егор крутился вокруг бабушки и рассказывал что-то про синего динозавра, Пашка сидел у меня на коленях и смотрел на мир с выражением человека, который пока не решил, нравится ли ему всё это.
Я выглядела неважно. Знала об этом точно, потому что утром мельком увидела себя в зеркале и поняла, что консилер закончился недели три назад, а новый я всё время забывала купить. Ночью Пашка просыпался четыре раза, последний – в шесть, и подниматься уже было проще, чем пытаться ещё поспать. Тридцать один час без нормального сна. Это я потом специально посчитала.
Клавдия посмотрела на меня внимательно.
– Рита, ты какая-то серая, – наконец произнесла она. – Тебе надо больше гулять. Свежий воздух очень помогает. Я всегда с Андрюшей много ходила, и вот – никаких проблем.
– Я гуляю, – сказала я.
– Ну значит, просто надо раньше ложиться. До того как они засыпают – хотя бы полчаса своего времени.
Андрей смотрел в телефон.
– Он в шесть встаёт, Пашка, – сказала я ровно. – Я встаю вместе с ним. Потом Егор. Раньше лечь не получается, потому что у них отбой в девять, а до девяти надо ещё поужинать, искупаться, уложить, а потом…
– Ну это же всё не так страшно, – перебила Клавдия мягко. – Они же маленькие, это быстро проходит. – Она поправила Егору рубашку на плечах. – В декрете одни радости, Риточка. Они такие смешные сейчас. Такие беспомощные. Потом вспоминать будешь и улыбаться – вот увидишь. Это лучшее время.
Что-то щёлкнуло.
Не громко. Не с хлопком. Просто – переключатель. Тихий и очень окончательный.
Я посмотрела на Клавдию. На её аккуратную укладку, которую она делала каждую пятницу в парикмахерской. На кольца на пальцах – три штуки, золотые, – сложенные на столе. На её совершенно спокойное лицо человека, который сегодня выспался и позавтракал горячим.
Потом – на Андрея. Большим пальцем листал что-то в телефоне, вниз, вниз, вниз.
– Клавдия Петровна, – сказала я. – А вы не хотите попробовать?
Она подняла глаза.
– Что – попробовать?
– Побыть с ними. Три дня. – Я говорила спокойно, потому что мне было спокойно. Не зло, не обиженно – именно спокойно, как человек, который наконец нашёл правильный ответ на задачку. – Вы говорите – радости. Лучшее время. Вот и почувствуйте. А мы с Андреем давно никуда не ездили вдвоём. Ни разу с рождения Пашки, если честно. Вот и повод.
Андрей поднял голову от телефона.
– Рит… – начал он.
– Ты же сам говорил, что надо куда-нибудь съездить, – сказала я. Это была правда. Он говорил. В мае, после длинных выходных. – Вот и съездим. А Клавдия Петровна с внуками побудет.
Клавдия смотрела на меня. Потом на Андрея. Потом снова на меня.
Егор в этот момент залез к ней на колени – просто так, без предупреждения, как он умел, – и обнял за шею. Она обняла его автоматически. И вдруг замолчала.
– Ну… – сказала она через паузу. – Я в принципе… Я же всегда говорила, что готова помочь.
– Вот и отлично, – сказала я. – На следующей неделе? В пятницу вечером?
Отказаться она не смогла. Только что сказала при всех, что «практически живёт» и «всегда готова». Только что объяснила – «лучшее время». При Андрее, при Егоре – не смогла.
– Ладно, – сказала она. – Давайте попробуем.
Мы уехали в пятницу вечером. Питер, небольшая гостиница, два дня. Перед отъездом я написала Клавдии три страницы мелким шрифтом: режим дня по часам, что ест Пашка и что не ест, что делать если поднимется температура, где аптечка, какой гель при зубах, кому позвонить если серьёзное. Номера педиатра, скорой, соседки Тани – она знает нас давно, всегда поможет. Распечатала. Прикрепила магнитом на холодильник.
Клавдия прочитала. Сложила руки.
– Рита, я вырастила ребёнка, – сказала она. – Справлюсь.
– Я знаю, – сказала я. – Это просто на всякий случай.
Андрей в машине спросил, не переживаю ли я.
– За детей – нет, – сказала я. – Клавдия Петровна справится.
Это была правда. Я не сомневалась в этом ни секунды. Просто хотела, чтобы она поняла, что именно стоит за словом «справится». Не в теории. На практике.
В пятницу ночью она не звонила.
Я спала. Поначалу – беспокойно, всё ждала какого-то звука, чьего-то голоса. Потом как-то отпустила. Тихая незнакомая комната, чужая подушка, никаких звуков, кроме уличных – и я просто провалилась. По-настоящему, глубоко, без одного уха.
Утром мы пошли завтракать. Я взяла кофе, Андрей – яичницу с чем-то. Мы сидели у окна, за которым был канал и серые дома, и я смотрела на воду и думала, что не помню, когда последний раз просто сидела и смотрела на что-то. Без того, чтобы параллельно слушать, не проснулся ли кто-то.
– Хорошо, – сказал Андрей.
– Хорошо, – согласилась я.
Мы разговаривали. Не впопыхах между укладыванием и ужином – просто сидели и разговаривали. Про разное. Иногда смеялись. Это было странно и хорошо одновременно – как находишь в зимней куртке купюру, которую сам же туда положил и забыл. Вроде твоё. А вроде неожиданность.
Телефон зазвонил в субботу в половине второго дня.
Восемнадцать часов после нашего отъезда.
– Рита, – голос у Клавдии был другой. Не плохой – просто тише и без привычной бодрости. – У Пашки зубы, что ли, режутся?
– Скорее всего, – сказала я. – Второй нижний уже давно идёт.
– Он орал с шести утра, – сказала Клавдия. – Потом поел. Потом ещё раз поел. Потом всё равно орал. Я дала гель – нашла на листочке. Успокоился минут на двадцать.
– Так и бывает, – сказала я. – Иногда помогает холодное. Там в морозилке прорезыватель, в синем пакете.
– Нашла уже, – сказала она. И помолчала. – А Егор утром закатил истерику из-за штанов.
– Каких штанов?
– Захотел синие. А синие мокрые были – вечером снял и положил в корзину. Я принесла другие, он плакал полчаса, что не те.
– Там в среднем ящике есть похожие, – сказала я. – Чуть темнее. Надо сказать, что они «почти синие».
– Уже нашла, – сказала Клавдия. Пауза. – Он в итоге надел. Но плакал долго.
– Он всегда долго, – сказала я. – Это у него так.
Молчание. Слышно было, как где-то там шумит вода.
– Клавдия Петровна, вы как?
– Нормально, – сказала она. Без интонации. – Справляемся.
– Хорошо, – сказала я. – Мы завтра к вечеру.
Она не попросила приехать раньше. Я убрала телефон.
Андрей смотрел на меня через стол.
– Как они? – спросил он.
– Справляются, – сказала я.
Он помолчал.
– Маме тяжело?
– Думаю, да. – Я взяла кофе. – Это нормально. Так и должно быть.
Он не ответил. Мы пошли гулять.
Вернулись в воскресенье вечером, около семи.
Клавдия открыла нам дверь. Выглядела она иначе. Не плохо – просто совсем не так, как обычно. Без помады. Волосы собраны кое-как, не укладка, а просто хвост на затылке. Под глазами – то самое, что я каждое утро вижу в зеркале и уже давно перестала считать чем-то необычным. Блузка немного помята на плече.
В прихожей пахло гречкой.
Пашка спал. Егор носился по квартире с игрушечным строительным краном – жёлтым, которого я раньше не видела. Клавдия, видимо, купила.
– Как прошло? – спросила я.
Она посмотрела на меня. Долго, по-настоящему долго. Потом сказала:
– Пашка три раза за ночь просыпался.
– Бывает и четыре, – сказала я.
Она кивнула. Медленно.
– В первый раз я не поняла сразу, что делать. Он плакал, я взяла, а он не успокаивался. Долго.
– Иногда он просто хочет, чтобы поносили по комнате, – сказала я. – Минут пятнадцать.
– Поняла в итоге, – сказала она. – Но не сразу.
Пауза.
Егор прибежал обниматься. Клавдия прижала его к себе, поцеловала в макушку. Потом выпустила и начала собирать сумку.
Андрей вызвал ей такси.
Уже в дверях она обернулась. Стояла в пальто, с сумкой, и смотрела на меня как-то иначе, чем обычно. Не сверху вниз. Просто смотрела.
– Рита, – сказала она. – У тебя… сложно.
– Да, – сказала я. – Сложно.
– Я не знала, что настолько.
Я не ответила. Не потому что хотела промолчать из вредности – просто не нашлось ничего нужного. Что тут скажешь.
Она ушла.
Я закрыла дверь. Постояла в коридоре. Потом пошла проверить Пашку.
Он спал на спине, разбросав руки, с совершенно безмятежным лицом. Я стояла над ним и смотрела, как он дышит. Минуты три – просто смотрела.
Прошло три недели.
Клавдия больше не говорит про «радости декрета». Вообще. Ни разу с того воскресенья. Ночных звонков тоже нет. Приехала один раз – на день рождения Егора, посидела два часа, подарила набор красок и маленький мольберт, уехала. Тихо. Без советов, без теорий про тревожных матерей и неправильный режим.
Но родне, я узнала через Андрея, она объяснила всё по-своему. Что невестка «устроила над ней опыт». Что её «бросили» с двумя маленькими детьми на трое суток. Что это «жестоко» и «нечестно» – так с людьми не поступают.
Андрей в эти разговоры не вмешивается. Молчит. Я его не тороплю.
А я в ту первую ночь, в Питере, проспала восемь часов подряд. Впервые за всё это время – по-настоящему, до конца. Потом такого больше не было – Пашка всё ещё просыпается, Егор всё ещё приходит к нам в кровать. Но я теперь точно знаю, что это существует. Восемь часов подряд – это не легенда. Это просто вопрос времени.
Про «лучшее время в жизни» Клавдия больше не вспоминает.
Я перегнула? Или она сама напросилась, когда при всех вызвалась?