– Ты обязана обеспечить моего сына! – Регина стояла в дверях, даже не разувшись. Сапоги мокрые, на линолеуме уже натекло.
Я молча смотрела на её руки. Свежий маникюр. Бордовый, с блёстками. Красивый. Тысячи на полторы, не меньше.
– Костику нужна квартира. Съёмная хотя бы. Ты же понимаешь, – она прошла на кухню, как к себе. Чайник включила. Достала из шкафа мою кружку – ту, с ромашками, которую Валентин подарил мне на восьмое марта.
Семь лет. Семь лет я слышу это «ты же понимаешь». С того самого ноября, когда похоронили Валентина.
***
Муж "ушёл" в ноябре две тысячи девятнадцатого. Сердце. Ему было сорок девять, мне – сорок семь. Мы прожили вместе двадцать два года. Не идеально, не как в кино, но – вместе. Он чинил кран на даче и ворчал, что я пересолила борщ. Я штопала ему носки и ворчала, что он опять забыл купить хлеб. Нормальная жизнь.
А потом он не вернулся с работы. Просто не вернулся. Скорая, реанимация, коридор больницы с зелёными стенами. И голос врача: «Мы сделали всё возможное».
За все двадцать два года Регина не давала нам скучать. Младшая сестра Валентина, на три года моложе. Он её любил – нежно, виновато, как любят тех, у кого жизнь не сложилась. Когда-то, ещё до болезни, он мне сказал: «Нелли, если что – позаботься о Регине. Она одна, с пацаном. Пропадёт».
Я кивнула. Думала – формальность. Кто в сорок девять всерьёз думает, что не вернётся с работы?
На девятый день после похорон Регина пришла ко мне. Глаза красные, голос тихий. Костику тогда было двенадцать. Худой, длинный, с вечно развязанными шнурками. Отца у него не было с рождения – какой-то Антон, который исчез, едва узнал о беременности. Регина растила его одна, работала продавцом в магазине обуви. Тридцать тысяч. На аренду однушки уходило восемнадцать. Остальное – на всё.
– Нелли, ты же знаешь, как мне тяжело, – она сидела на моей кухне, крутила в руках салфетку. – Валентин всегда помогал. Каждый месяц подкидывал. Он бы хотел, чтобы ты продолжила.
И я продолжила.
Десять тысяч в месяц. Каждый месяц. Без задержек, без отговорок. Она приезжала двадцатого числа, как за зарплатой. Иногда благодарила – коротко, на ходу. Чаще – нет. Просто брала деньги, убирала в сумку и уходила. Даже чай не всегда допивала.
Первый год я не считала. Горе было свежим, и мне казалось, что так я остаюсь рядом с Валентином. Делаю то, что он просил. Держу слово.
На второй год я купила тетрадь. Обычную, в клетку, с зелёной обложкой. И стала записывать каждый перевод. Дата, сумма, причина. «На школу Костику», «На куртку Костику», «На лекарства Костику». Всё – на Костика. Всегда – на Костика. Так говорила Регина.
Сто двадцать тысяч в год. Только базовых.
А ещё были внеплановые. Телефон разбил – пятнадцать тысяч. День рождения – «скинь хоть пятёрку на торт, Нелли, я не успела отложить». Зубы – «у него кариес на четыре зуба, двенадцать тысяч, я не потяну одна».
Я тянула. Каждый раз.
Сама жила экономно. Бухгалтер в строительной фирме, зарплата шестьдесят две тысячи. Квартиру Валентин оставил мне, слава богу – не надо платить аренду. Но коммуналка, еда, проезд, одежда. Я не голодала, но и не шиковала. На даче выращивала помидоры и кабачки – банки закручивала на зиму, экономила на овощах. В отпуск не ездила четыре года. Вообще. Ни разу.
Регина ездила. Каждое лето – Анапа или Геленджик. С Костиком, конечно. На мои деньги? Нет, что вы. Она же работает. У неё своя зарплата.
Только маникюр у неё не переводился ни разу за все семь лет. Ни одного месяца без свежего маникюра. Я как-то от нечего делать подсчитала: раз в три недели по полторы тысячи – это примерно двадцать шесть тысяч в год. За семь лет – сто восемьдесят две тысячи. На ногти. При зарплате в тридцать.
А я стригла ногти сама, коротко, чтобы не мешали работать. И красила бесцветным лаком – чтобы не слоились.
***
Первый раз я сказала «хватит» через три года. В две тысячи двадцать втором.
К тому времени в тетради было уже тридцать шесть страниц. Триста шестьдесят тысяч только ежемесячных. Плюс внеплановые – ещё тысяч сто, может больше. Полмиллиона. За три года.
Регина позвонила в девять вечера. Мне в шесть вставать, я уже легла. Телефон на тумбочке засветился её именем, и я секунду смотрела на экран, прежде чем ответить.
– Нелли, тут такое дело. Костику нужен ноутбук для учёбы. У всех в классе есть, а он как белая ворона. Сорок тысяч нормальный стоит.
Сорок тысяч. Моя зарплата за две трети месяца. Я села на кровати, ноги спустила на холодный пол. Линолеум ледяной – батарея в спальне грела плохо, а вызвать сантехника я всё откладывала. Три тысячи за вызов.
– Регина, – я сказала. – Я не могу. Мне самой крышу на даче перекрывать, второй год откладываю. И вообще – это в последний раз.
– В каком смысле – в последний?
– В прямом. Я помогаю три года. Каждый месяц. Плюс всё остальное. Костику пятнадцать, через три года – совершеннолетний. Пора готовиться к тому, что эта помощь закончится.
Пауза. Я слышала, как она дышит в трубку. Потом голос стал тихим. Это был её главный приём – тихий голос. Не крик, не истерика. Тихий, с надломом. Как будто ты её ударила.
– Валентин бы так не сказал.
Покойный муж. Она доставала его в каждом споре, как козырного туза. Против Валентина я не могла ничего возразить. Он был мёртв и поэтому всегда прав.
Я купила ноутбук. Нашла за тридцать пять – не сорок, но нормальный. «Леново», четырнадцать дюймов. Привезла сама в субботу, подключила, показала Костику, как настроить.
Он сидел на диване, смотрел в телефон. Даже не поднял глаза.
– Поставь там, – махнул рукой в сторону стола.
Стол был завален фантиками от конфет, пустыми стаканами и какими-то проводами. Я расчистила место, поставила ноутбук, подключила зарядку.
– Спасибо, – сказал Костик. Не мне. Телефону. Он писал кому-то сообщение.
Я вышла из квартиры и только в машине поняла, что руки сжимают руль так, что костяшки побелели. Сидела минут пять. Потом разжала пальцы. Завела двигатель.
В последний раз. Я ведь так и сказала.
Через две недели Регина прислала сообщение: «Костику нужны кроссовки на физру, 8000. Извини что опять».
Я перевела. Даже «извини» – и то было впервые за три года.
Тетрадь лежала на полке. Я вписала: «12.11.2022. Кроссовки. 8 000». Закрыла. Убрала.
Потом достала калькулятор. Пятьсот три тысячи. За три года. Из зарплаты бухгалтера, которая за эти три года не выросла ни на рубль.
***
В две тысячи двадцать третьем Костик поступил в колледж. Регина позвонила радостная, голос звенел:
– Поступил! Автомеханик! Представляешь, Нелли, будет с руками, с профессией!
Я порадовалась. Искренне. Может, думала, – вырастет, встанет на ноги. Перестанет быть тенью на диване с телефоном.
Платное обучение. Сто восемьдесят тысяч в год.
– Нелли, ну ты же понимаешь. Я одна не потяну. Он – племянник Валентина. Родная кровь.
Родная кровь. Валентин. Снова Валентин.
Я открыла тетрадь. Перелистала. К тому моменту общая сумма перевалила за шестьсот тысяч. Это только записанное. Мелкие переводы – «скинь тысячу на проезд», «займи до пятницы» – я давно перестала вписывать.
Подписала договор на оплату. Ездила в колледж сама – Регина «не смогла, на работе завал». Сидела в приёмной комиссии, заполняла бумаги. Девушка за стойкой спросила: «Вы бабушка?» Я сказала: «Нет. Просто плачу».
Сто восемьдесят тысяч в год. Двумя частями: в сентябре и в феврале. Первый год – оплатила. Второй – оплатила. На третий – начала.
И всё это время – десять тысяч ежемесячно. Как раньше. Как всегда. Двадцатого числа. Перевод, отметка в тетради, закрыла, убрала.
Я перестала ездить на дачу по выходным – бензин подорожал, каждая поездка обходилась в тысячу двести в одну сторону. Отказалась от курсов повышения квалификации – шесть тысяч, которые были нужнее Костику. Перешла на дешёвый шампунь. Суп варила на три дня – большую кастрюлю, с куриными спинками вместо филе.
А у Регины в ушах появились серёжки. Золотые, с маленькими камушками. «Подарок от подруги», – сказала она, когда я заметила.
Я не стала спорить. Смотрела на её маникюр, на серёжки, на новый шарф каждую осень – и молчала.
Но тетрадь вела. Аккуратно. По-бухгалтерски.
Летом две тысячи двадцать четвёртого Костик приезжал ко мне на выходные. Редко – раз в месяц, на пару часов. Ел, смотрел телевизор, уезжал. Однажды, уже в прихожей, натягивая кроссовки, он обронил:
– Тёть Нелли, а мать эти деньги не на меня тратит. Ну, не все.
Я стояла с его курткой в руках. Той самой, за четыре тысячи, зимняя распродажа.
– В смысле?
– Ну, она Жанне долг отдаёт какой-то. Давний. И маникюр этот свой. И ещё на курсы какие-то ходила, по наращиванию ресниц, что ли. Не знаю точно.
Он сказал это спокойно. Как погоду обсудил.
– Откуда ты знаешь?
– Слышал, как она по телефону с Жанной говорила. Про деньги.
Ушёл. А я стояла в коридоре с курткой. Долг Жанне. Курсы по наращиванию. Маникюр.
На мои деньги. На деньги, которые я отрывала от своих помидоров, от своей крыши, от своего шампуня.
Я повесила куртку на крючок. Прошла на кухню. Открыла тетрадь. Посмотрела на цифры. Закрыла.
Руки были спокойные. Совсем спокойные. Это меня напугало больше, чем если бы они дрожали.
***
Летом две тысячи двадцать пятого Регина привезла Костика «на каникулы».
Ему исполнилось восемнадцать. Вымахал – на голову выше меня, плечи широкие, руки большие. Ест за троих. В холодильник заглядывает каждые полтора часа, как по расписанию.
– Ненадолго, – сказала Регина в дверях. – Мне ремонт делают, пыль, грохот. Две недели, максимум три.
Костик жил у меня два месяца. С начала июня до конца июля.
За два месяца он не помыл за собой ни одной тарелки. Я не преувеличиваю. Каждый вечер я приходила с работы и находила в раковине гору посуды. Сковородки с присохшим жиром, кружки с кофейными кольцами, ложки в застывшей каше. Он готовил – если можно назвать готовкой яичницу и бутерброды – и бросал всё как есть.
Продукты исчезали с удивительной скоростью. Мясо, которое я покупала на неделю, он съедал за два дня. Хлеб – батон в сутки. Сок – литр на завтрак. Я стала ходить в магазин через день вместо двух раз в неделю. Восемь тысяч в неделю только на еду. За два месяца – шестьдесят четыре тысячи. Я записывала каждый чек.
Он не работал. Не искал подработку. Лежал на диване с телефоном и смотрел видео. Громко. Без наушников. Хохотал в час ночи. Я лежала в спальне и слушала чужой смех через стенку.
На третью неделю я попросила его сходить в магазин. Написала список на листочке: хлеб, молоко, яйца, масло. Оставила деньги рядом. Ушла на работу.
Вернулась – листочек на месте. Деньги – тоже. Костик – на диване.
– Забыл, – сказал он, не отрывая глаз от экрана.
Я молча пошла в магазин. Шёл дождь. Зонт остался в офисе.
На пятую неделю я купила ему наушники. За тысячу двести. Нормальные, проводные, чтобы я могла спать. Он повертел их в руках, фыркнул: «Китайщина какая-то». И продолжил слушать через динамик.
Я стояла в дверях его – моей гостевой – комнаты. Смотрела на его спину, на вмятину в диване, на пустые пачки от чипсов на полу.
Когда Регина наконец забрала его в конце июля, я прошлась по квартире. Диван продавлен – пружины чувствовались через обивку. На ковре – коричневое пятно от кофе, которое он пролил и не вытер. В ванной – грибок на потолке. Он принимал душ по сорок минут, не включая вытяжку. Ни разу за два месяца.
Я села за кухонный стол. Открыла тетрадь. Вписала: «Июнь-июль 2025. Содержание Костика: ~64 000 продукты + 1 200 наушники + чистка ковра 3 500 + средство от грибка 890 = 69 590».
Достала калькулятор. Общая сумма за шесть с лишним лет – ежемесячные, внеплановые, колледж, лето – перевалила за миллион двести.
Закрыла тетрадь.
В сентябре Регина позвонила:
– Нелли, перечисли за колледж. Срок до пятнадцатого.
Голос обычный. Деловой. Как будто звонит в справочную.
– Регина, – я ответила. – Я потратила на Костика за лето почти семьдесят тысяч. Он жил два месяца вместо двух недель. Не помыл ни одной тарелки. Не сходил ни разу в магазин. Вот тебе чек.
Скинула ей фотографию: список продуктов по неделям с ценами. Аккуратный столбик. Бухгалтер – он и дома бухгалтер.
Тишина. Секунд пятнадцать.
– Ты серьёзно? – голос стал тем самым. Тихим. С надломом. – Ты мне чек за родного племянника?
– Не выставляю. Показываю. Чтобы ты понимала, сколько стоит «две недельки».
– Валентин бы в гробу перевернулся.
Я нажала отбой. Положила телефон. Подошла к окну. На улице моросил дождь, и кто-то выгуливал таксу в жёлтом дождевике. Маленькая, смешная, перебирала лапами по лужам.
Я выдохнула. Долго. Как будто не дышала весь разговор.
Руки не дрожали. Странно. Обычно после таких звонков – дрожали.
Вечером сварила чай с мятой. Сидела на кухне, слушала тишину. Никакого хохота из гостиной. Никаких видео без наушников. Тишина. Моя.
Но колледж всё-таки оплатила. По привычке. Девяносто тысяч – первый семестр третьего года.
Привычка – это страшнее, чем вина.
***
Через месяц Регина пришла ко мне на работу. В октябре.
Наш офис – второй этаж, три кабинета, коридор с кулером. Я сидела за столом, сводила квартальный отчёт. Рядом Люда, кадровик, разбирала табели. Серёжа, инженер-сметчик, пил кофе из термоса.
Дверь открылась без стука.
Регина. В том же бежевом пальто. Но маникюр – свежий. Тёмно-вишнёвый, с узором.
– Ты бросила семью моего брата! – с порога. Громко, на весь этаж.
Люда подняла голову. Серёжа замер с кружкой на полпути ко рту.
– Регина, – я встала. – Выйдем в коридор.
– Куда выходить? Ты трубку не берёшь! Ты мне чеки шлёшь! За родного племянника – чеки, как в ресторане!
Она стояла посреди кабинета. Пальто расстёгнуто, сумка на плече, глаза блестят. Не от слёз – от напора.
– Шесть лет я к тебе как к родной! И вдруг – счета? Что с тобой случилось?
Люда смотрела на меня. Серёжа – в кружку. Тишина была такая, что слышно, как гудит кулер за стеной.
– Валентин бы...
– Регина, – я сказала спокойно. Открыла сумку. Достала зелёную тетрадь. Я стала носить её с собой после того разговора.
– Что это?
– Учёт. За шесть лет. Каждый перевод, каждая покупка.
Перелистнула на первую страницу.
– Ноябрь две тысячи девятнадцатого. Десять тысяч. Декабрь – десять. Январь двадцатого – десять, плюс пять на куртку. Февраль – десять. Март – десять, плюс три на учебники. Апрель – десять, плюс двенадцать на зубы.
– Зачем ты...
– Могу продолжить. Тут пятьдесят восемь страниц.
Регина стояла. Ладони прижала к бокам.
– Общая сумма – миллион двести тысяч рублей. Приблизительно. Мелочь записывала не всю.
Люда тихо выдохнула.
– Миллион... – Регина моргнула.
– Двести. За шесть лет. Из зарплаты бухгалтера. Шестьдесят две тысячи в месяц. Я четыре года не была в отпуске. У меня крыша на даче течёт третий год. Я варю суп из куриных спинок на три дня.
Закрыла тетрадь.
– А теперь выйди с моего рабочего места. И больше сюда не приходи.
Регина открыла рот. Закрыла. Развернулась. Каблуки простучали по коридору – быстро, зло.
Серёжа поставил кружку. Люда выдохнула.
– Нелли, – сказала Люда. – Это правда?
– Каждая копейка, – я села. Колени подрагивали – под столом не видно.
На обеде Люда принесла мне чай. Без сахара, как я люблю. Ничего не сказала. Просто поставила рядом и села.
Я обхватила кружку ладонями. Горячая.
Мы молчали минут пять. Потом Люда сказала тихо:
– Давно пора было.
Я кивнула. Сделала глоток.
Вечером дома я достала тетрадь. Вписала: «Октябрь 2025. Переводов нет. Впервые за 6 лет».
Но я понимала: Регина так просто не уйдёт.
***
В январе две тысячи двадцать шестого она узнала о наследстве.
Моя тётя Клавдия, мамина старшая сестра, "ушла" в декабре. Восемьдесят три года. Мы не были близки – виделись пару раз в год, звонили по праздникам. Но она меня любила по-своему, молча. И оставила мне однокомнатную квартиру в Подольске. Маленькую, с обоями в голубой цветочек и скрипучим паркетом. Но – квартиру.
Я ездила к нотариусу три раза. Оформляла бумаги, подписывала, ждала. Никому не рассказывала.
Но у Регины были свои каналы. Её подруга Жанна – та самая, которой Регина отдавала долг на мои деньги – работала секретарём в нотариальной конторе того же округа. Не в той, где я оформляла, а в соседней. Но нотариусы общаются, документы пересекаются. Жанна увидела мою фамилию. Позвонила Регине.
И Регина приехала.
Не позвонила. Не написала. Приехала. В субботу, без пятнадцати восемь утра. Я только встала, ещё в халате, волосы не причёсаны.
Звонок в дверь. Длинный, настойчивый. Открываю – она. И за ней – Костик. В куртке, которую я ему купила два года назад.
– Можно войти? – спросила Регина.
Она никогда раньше не спрашивала.
Вошли. Сели на кухне. Костик – телефон в руках, голова опущена. Регина – прямая, собранная. Маникюр – тёмно-зелёный. Новогодний, наверное.
– Нелли, я знаю про квартиру в Подольске.
Я молча поставила турку на плиту.
– Ну знаешь. И что?
– Костику нужно жильё. Ему девятнадцать. Он взрослый мужчина. Ему негде жить отдельно.
– У него есть жильё. Он живёт с тобой.
– В одной комнате! Мы друг другу мешаем!
Кофе поднимался в турке. Я смотрела, как тёмная пенка ползёт к краю. Сняла вовремя. Налила себе. Им не предложила. Впервые за семь лет – не предложила.
– Ты обязана обеспечить моего племянника! – Регина ударила ладонью по столу. Кружка с ромашками подпрыгнула. Костик даже не вздрогнул. Привык.
– Обязана, – я повторила. Отпила кофе. – Интересное слово. Кому обязана?
– Валентин...
– Валентин "ушёл" семь лет назад. И за эти годы я отдала на твоего сына больше миллиона рублей. Десять тысяч ежемесячно – восемьсот сорок тысяч. Колледж – пятьсот сорок за три года. Плюс ноутбук, телефон, куртки, кроссовки, зубы, лето. Набежало.
– Это другое.
– Нет. Это деньги. Мои.
Регина повернулась к Костику:
– Скажи ей! Скажи, что тебе нужна квартира!
Он поднял голову от телефона. Посмотрел на меня, на мать. Пожал плечами.
– Ну, типа, было бы неплохо...
И тут я спросила.
– Костик. Как дела в колледже?
Он замер. Пальцы на экране остановились. И Регина – тоже замерла. Я видела, как её спина стала жёсткой, как доска.
– Нормально, – сказал он.
– Нормально. А я на прошлой неделе позвонила в колледж. Хотела узнать, когда платить за второй семестр.
Тишина. За окном гудел мусоровоз – суббота, вывоз.
– Мне сказали, что ты отчислен. Четыре месяца назад. В сентябре. По неуспеваемости. Прогулы и три задолженности.
Регина сидела неподвижно.
– Ты знала, – я сказала. Не спросила. – Знала, что он отчислен. И собиралась взять с меня девяносто тысяч за семестр, которого не будет.
– Я хотела ему дать шанс восстановиться...
– Шанс. За мои деньги. Как всегда.
Я открыла ящик. Достала тетрадь. Зелёную, потёртую по углам. Положила на стол.
– Костик. Подойди. Пожалуйста.
Он встал. Подошёл. Высокий, нескладный, с прыщом на подбородке.
– Смотри, – я открыла первую страницу. – Ноябрь две тысячи девятнадцатого. Тебе двенадцать. Я начала переводить твоей маме по десять тысяч. Каждый месяц. Вот дата, вот сумма.
Я переворачивала страницы. Медленно. Столбик за столбиком.
– Вот – ноутбук, тридцать пять тысяч. Ты его продал через полгода за пятнадцать. Думаешь, не знаю? Знаю.
Он побледнел.
– Вот – колледж. Три года. Пятьсот сорок тысяч. Из которых последний год – впустую.
– Нелли... – Регина встала.
– Сядь.
Она села.
– Вот – лето у меня. Шестьдесят девять тысяч. Ни одной тарелки. Ноль.
Костик смотрел на столбики цифр. Синяя ручка, линейка, каждая строчка – дата, сумма, назначение.
– Итого – миллион четыреста. Записанных. На самом деле – больше.
Закрыла тетрадь.
– Ты бросил колледж. Не работаешь. Хочешь квартиру. За что?
Он переминался с ноги на ногу. Щёки горели.
– Тёть Нелли, я...
– Я не тётя Нелли. Я женщина, которая семь лет варила суп из спинок, чтобы ты мог учиться. Ты не стал. Это был твой выбор.
Я встала. Посмотрела на Регину.
– И твой, Регина. Ты знала про отчисление. Пришла за деньгами на колледж, которого нет. И за квартирой, которую я получила от своей тёти. Не от Валентина. Не от твоей семьи. От моей.
Она вцепилась в край стола. Ногти тёмно-зелёные, на безымянном – стразик.
– С сегодняшнего дня – ни копейки. Ни на колледж, ни на квартиру, ни на «Валентин бы так хотел». Валентин хотел, чтобы ты встала на ноги. Не чтобы я кормила тебя до пенсии.
– Ты не имеешь права!
– Имею. Мои деньги, моя квартира, моя жизнь. Семь лет – хватит.
Я подошла к двери. Открыла.
– Уходите.
Регина схватила сумку. Костик поплёлся за ней. На пороге она обернулась. Глаза сухие, злые.
– Ты пожалеешь.
– Может быть. Но не сегодня.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Я стояла в прихожей. Часы тикали. На кухне остывал кофе.
Вернулась. Вылила холодный кофе. Сварила свежий. Достала тетрадь. Открыла на чистой странице. Написала: «18 января 2026. Итого: 1 400 000+. Закрыто».
Подчеркнула.
Кофе был горячий. Я пила его у окна. На крыше соседнего дома сидела ворона. Крупная, чёрная, неподвижная.
Я тоже была неподвижная. Спокойная. Впервые за долгое время – по-настоящему.
***
Прошло два месяца.
Регина не звонит. Номер я заблокировала в тот же вечер. Замок сменила через неделю.
Через общих знакомых доходит: она рассказывает всем, что я «ограбила сироту». Что «отняла квартиру у мальчика». Что Валентин бы меня проклял. Что я жадная, бессердечная и считаю каждую копейку.
Костик устроился грузчиком на склад. Тридцать пять тысяч. Звонил один раз, в феврале, с чужого номера. Попросил двадцать тысяч до зарплаты.
Я отказала.
Он бросил трубку. Не перезвонил.
Квартиру в Подольске я привела в порядок и сдаю. Двадцать тысяч в месяц. Впервые за семь лет у меня есть деньги, которые никуда не уходят. Подушка, маленькая, но – моя.
Записалась на курсы повышения квалификации. Те самые, которые откладывала три года. Крышу перекрою весной.
Иногда вечерами достаю тетрадь. Листаю. Шестьдесят три страницы. Семь лет столбиками.
Люда говорит – правильно. Мама, будь жива, сказала бы «давно пора». Серёжа на работе кивает мне – молча, с уважением.
А соседка Тамара Павловна покачала головой: «Всё-таки мальчик не виноват. Зачем при нём-то тетрадь доставала? Можно было наедине, по-человечески».
Мальчику девятнадцать. Руки-ноги на месте. Работает грузчиком. Может, это и есть начало.
А может, я и правда перегнула. Может, не надо было при нём листать эти страницы. Называть цифры. Может, стоило поговорить с Региной одной. Тише.
Но я семь лет говорила тихо. Семь лет – мягко. И каждый двадцатый день месяца переводила десять тысяч.
Перегнула я? Или семь лет – это и так слишком много?