Юля стояла посреди двора с открыткой в одной руке и шоколадкой «Алёнка» в другой, а Сонька уже нарезала третий круг на розовом велосипеде — том самом, с плетёной корзинкой спереди и белыми колёсами, — и кричала на весь дачный посёлок:
— Бабушка, спасибо, спасибо, он самый лучший!
Нина Геннадьевна сидела на веранде в плетёном кресле и принимала восторги так, будто лично этот велосипед собрала. Золовка Марина снимала Соньку на телефон. Тётя Валя, Олегова крёстная, повторяла: «Ну, Нина, ну, угодила». А Олег стоял у мангала, ворошил угли и не смотрел Юле в глаза.
Юля знала этот велосипед до миллиметра. Царапину на левом крыле — коробку неудачно вскрыли прямо в магазине, когда она попросила проверить комплектацию. Звонок в форме божьей коровки. Корзинку, оплетённую искусственным ротангом, — Юля специально выбрала такую, потому что Сонька таскала с собой везде плюшевого кота и ему нужно было «ехать с комфортом».
Этот велосипед стоил девять тысяч восемьсот рублей. Юля помнила цену наизусть, потому что пялилась на неё с января.
В январе, когда зарплата после праздников пришла на три дня позже, Юля открыла «Детский мир» и нашла его — «Стелс Флёр 18», розовый, с корзинкой. Соньке в мае семь лет, первый настоящий велосипед, не трёхколёсный огрызок с облезлой краской, на котором она каталась во дворе с четырёх лет.
Пятьдесят восемь тысяч зарплата в магазине тканей. Олег приносил семьдесят — семьдесят пять, когда стройка не простаивала. Съёмная однушка в Юбилейном — двадцать две тысячи. Сонькин сад, подготовительные занятия к школе — ещё четыре с половиной. Коммуналка, еда, проезд. К февралю Юля прикинула: если откладывать по две с половиной тысячи в месяц и не покупать себе весенние ботинки, к апрелю наберётся.
Ботинки она не купила. Доходила зиму в старых, подклеив подошву «Моментом». В марте Олег спросил, чего это она в дырявых ходит, а Юля сказала — нормальные ботинки, ещё сезон протянут. Олег пожал плечами и забыл.
Серёжа не забыл. Серёжа вообще замечал такие вещи — может, потому что сам жил у них на птичьих правах и привык считывать чужое настроение.
— Юль, — сказал он в середине марта, заглянув на кухню, пока Сонька возила ручкой по прописям. — У тебя подошва справа разошлась. Давай я отнесу, тут за углом мужик чинит, триста рублей всего.
— Не надо, Серёж. Мне до апреля дотянуть.
— Ну тогда хоть мои кроссовки возьми. Мне на пары в кедах нормально.
Юля не взяла. Серёжка через два дня молча поставил ей под вешалку свои запасные кроссовки, сорок первый размер. Она не стала спорить и три недели ходила в них на работу, подложив двойную стельку.
Серёжа появился у них в ноябре. Позвонил вечером — голос ровный, слишком ровный.
— Юль, отец вещи на лестницу выставил. Можно я у вас перекантуюсь? Неделю-две, пока комнату не найду.
Юлин дядя Гена — Серёжин отец — был мужик категоричный. Серёжа учился заочно на программиста и подрабатывал курьером в «Самокате», а дядя Гена считал, что мужик в двадцать два года должен зарабатывать руками, а не «в телефоне ковыряться». Слово за слово — и замок поменял.
Комнату Серёжа искал до сих пор. Однушку в Краснодаре за пятнадцать тысяч найти можно, но нужен залог, а у курьера-заочника залога нет. Юля и Олег не гнали. Серёжа спал на раскладушке за шкафом, ел мало, мыл за собой посуду и почти каждый день забирал Соньку из сада. Это было спасением — магазин тканей закрывался в семь, а Сонька освобождалась в пять, и кому-то надо было её забрать, покормить, посидеть с ней.
Правда, Серёжа иногда перебарщивал. Починил Соньке самокат, хотя Олег три недели собирался. Наклеил на тетради наклейки с котиками — оказалось, Сонька сама попросила, но Олегу не понравилось, что попросила не его. Юля видела: Олега это поддавливает, но сам он ничего не говорил. За него говорила мать.
Нина Геннадьевна Серёжу не переносила. Не в лицо — по телефону, Олегу, а тот пересказывал, как будто это не его мнение, а «мать переживает».
— Мать говорит, ненормально это — чужого парня в доме держать, где ребёнок.
— Он мне брат, Олег. Двоюродный.
— Тебе брат, а Соньке он кто? Мало ли.
«Мало ли» — это про Серёжку, который каждый вечер проверял, закрыта ли входная дверь, который научил Соньку завязывать шнурки и по двадцать минут слушал её пересказ мультиков про единорогов. Юля тогда ничего не ответила. Просто посмотрела на Олега, и он сам замолчал.
Больше он материны разговоры не передавал. Но Юля не обманывалась — разговоры никуда не делись, просто ушли на другой телефон.
Велосипед Юля выкупила в начале апреля. Зашла в «Детский мир» на Красной после работы, отдала наличные — специально сняла с карты, чтобы в общей банковской выписке не светилось. Коробка оказалась огромная, еле впихнула в такси.
Дома, пока Серёжа гулял с Сонькой, затащила в кладовку, задвинула за зимние куртки и пачки стирального порошка. Достала велосипед из коробки, прикрутила руль, корзинку, педали. Два раза уронила гаечный ключ — торопилась, пока не пришли.
На руль привязала ленточку — атласную, розовую, купила в своём же магазине тканей, двенадцать рублей за метр. К ленточке прикрепила записку, написала фломастером, крупными буквами, чтобы Сонька смогла прочитать сама: «От мамы, которая тебя любит больше всех».
Глупая записка, наверное. Но она всю зиму представляла, как Сонька будет разбирать буквы по слогам, водя пальцем, — и хотела, чтобы первое, что дочка увидит на руле, это мамин почерк.
День рождения выпал на субботу. Нина Геннадьевна позвонила ещё в среду и сообщила: праздновать будут на даче. Юля хотела дома, но Олег сказал — мать уже мясо замариновала, неудобно. Юля не стала ругаться. Попросила только: подарок она привезёт сама.
В пятницу вечером Юля вернулась с работы, открыла кладовку — пусто. За куртками — пусто. На полке, где стоял порошок, — пусто. Ни велосипеда, ни ленточки.
Она перерыла кладовку дважды. Полезла на антресоли. Позвонила Серёже — тот был на смене.
— Серёж, ты в кладовку сегодня заходил?
— Не-а. А что?
— А Олег?
— Олег днём приезжал с матерью, они какие-то вещи забирали. Я Соньку в это время из сада забирал, не вникал.
Юля набрала Олега. Он ответил не сразу, на фоне шумело.
— Олег, где велосипед?
— А, это. Мать попросила забрать, чтобы на дачу отвезти. Она ж на машине была, удобнее.
— Ты ей сказал, что это мой подарок?
— Юль, ну какая разница, кто привезёт. Главное — велосипед будет на даче.
— Олег, это мой подарок. Там записка, ленточка — я всё приготовила. Я хотела сама вручить.
— Ну скажешь ей на месте. Мне работать надо, Юль.
Юля положила телефон на стол и села. Подумала: ладно, может, правда логистика. Свекровь предложила довезти, Олег не объяснил. Может, завтра на даче она просто заберёт велосипед из сарая, привяжет свою ленточку — и всё будет, как задумано. Может, и обойдётся.
Когда Юля с Сонькой и Серёжей вышли из электрички и дошли до дачи, калитка была нараспашку, во дворе накрыт стол, а возле веранды стоял розовый велосипед — без коробки, на виду у всех. На руле — бант из серебристой фольгированной ленты, не из розовой.
Сонька рванула к нему раньше, чем Юля успела хоть что-то сообразить.
— Это мне?! Бабушка!
Нина Геннадьевна вышла на крыльцо, вытирая руки полотенцем.
— С днём рождения, Сонечка. От бабушки.
Юля стояла у калитки. В правой руке — открытка. В левой — «Алёнка». Серёжа рядом, нёс пакет с Сонькиными вещами и торт, который Юля заказала за тысячу двести рублей в кондитерской на Ставропольской.
— Юль, — тихо сказал Серёжа. — Это тот велик?
Юля кивнула.
Серёжа поставил пакет на землю и пошёл к дому, ничего не говоря.
Праздник шёл, как идут все такие праздники. Марина снимала видео. Тётя Валя качала головой: «Ну, Нина, дорогой подарок, тысяч десять небось?» — а Нина Геннадьевна скромно отмахивалась: «Для внучки ничего не жалко». Сонька каталась между грядками, звонила в божью коровку и была совершенно, абсолютно счастлива.
Юля сидела за столом и ела салат. Положила себе и ела. Олег подсел, тронул за плечо.
— Юль, ну ты чего? Сонька счастлива же.
— Я вижу.
— Ну вот. Давай без этого, а? Праздник.
— Без чего, Олег?
Он не ответил. Ушёл к мангалу.
А Серёжа минут через двадцать подсел и молча положил Юле на колени смятую розовую ленточку. К ленточке была привязана записка — «От мамы, которая тебя любит больше всех». Фломастер с одного края поплыл, видно, что мяли.
— Нашёл в ведре, — сказал Серёжа. — На кухне. Под очистками.
Юля взяла ленточку. Разгладила на колене. Записка была грязная, но читалась.
— Спасибо, Серёж.
— Может, она случайно? Сняла и не заметила, что выкинула?
— Серёж.
— Ну да.
Юля дождалась, пока Сонька укатит за дом, и пошла на веранду. Нина Геннадьевна пила чай с Мариной и тётей Валей.
— Нина Геннадьевна, этот велосипед купила я. В «Детском мире» на Красной. Копила с января. Чек дома.
Свекровь поставила чашку. Марина замерла с телефоном.
— Юля, ну что ты придумываешь. Ребёнок рад, зачем тебе чеки какие-то.
— Затем, что вы забрали мой подарок и сказали Соне, что он от вас.
Тётя Валя кашлянула и стала рассматривать скатерть.
— Я бабушка, — сказала Нина Геннадьевна. — Имею право баловать внучку.
— Баловать — это когда на свои деньги. А вы взяли из моей кладовки готовый велосипед.
— Олег сам мне предложил забрать его на дачу. Ты что, в электричке собиралась его тащить?
— А ленточку зачем сняли?
Нина Геннадьевна не ответила сразу. Потом выпрямилась.
— Ленточку я сняла, а то выходит, будто ты одна ребёнка любишь. Я тоже бабушка. Привязала свой бант, красивый, специально в цветочном купила.
— А записку мою зачем в ведро выбросили? Под картошку?
— Господи, Юля. Из-за какой-то тряпочки — скандал на дне рождения собственного ребёнка.
Марина не выдержала:
— Мам, ну вообще, если Юля реально покупала —
— Маринка, не лезь. У тебя своя семья, в мои дела с невесткой не вмешивайся.
— Какие дела, мам? Ты забрала чужой подарок.
Нина Геннадьевна встала.
— Вот. Вот это я и говорю Олежеку — что жена его настраивает всех против меня. Я для внучки стараюсь, а мне чеками в нос тычут. А ещё этого Серёжу кормит-поит — вон сидит, ест за троих, а толку от него.
Тут вышел Олег. Видимо, слышал.
— Что случилось?
— Твоя жена допрос мне устроила, — Нина Геннадьевна перехватила первой. — Я велосипед на своей машине привезла, во двор выкатила, бант повязала — а меня воровкой выставляют.
— Юль, — Олег повернулся. — Ну хватит. Не порти праздник.
— Праздник испорчен в тот момент, когда ты дал ей ключ от кладовки. Ты знал, что это мой подарок.
— Да не давал я ей никакой ключ, она приехала, попросила открыть, я и открыл, ну и —
— Вот и открыл. А она забрала. И ленточку содрала. И записку в помойку.
— Олежек, — Нина Геннадьевна прижала руку к груди. — Видишь, как она со мной? При людях. Я — мать, бабушка — а меня тут за воровку.
— Мам, — Олег помялся. — Ну ты могла бы спросить.
— Что «спросить»? Я — бабушка. Мне у невестки разрешение просить?
— Это её деньги были, мам.
Все замолчали. Тётя Валя тихо встала и ушла в дом.
— Юля! — Олег вдруг повернулся. — Мать для Соньки старалась, ну неправильно, ну да. Ну извинись, и закроем.
— Извиниться? Я? Перед ней?
— Она хотя бы привезла, — Олег цеплялся за что мог. — На машине, до дачи, всё выгрузила, бант повязала, ну это тоже, ну, тоже вклад.
Юля просто на него посмотрела. Даже не нашлась, что на это ответить.
Серёжа вывел Соньку из-за угла. Вёл за руку — перехватил, чтобы не влетела.
— Юль, Соня спрашивает, можно кота в корзинку посадить.
Сонька стояла с плюшевым котом под мышкой. Смотрела на маму, на папу, на бабушку. Губу закусила.
— Можно, Сонь. Конечно, можно. Это твой велосипед, сажай кого хочешь.
— А чего все такие злые?
— Мы не злые, Сонь. Иди покатайся, я приду.
Сонька убежала. Серёжа пошёл за ней.
Юля повернулась к свекрови.
— Нина Геннадьевна, я скажу Соне, что велосипед от меня. Спокойно скажу, без скандала. Хотите внучке что-то подарить от себя — пожалуйста.
— Я пенсионерка, — Нина Геннадьевна вскинула подбородок. — Двадцать три тысячи пенсия. Откуда мне десять тысяч на велосипед?
— Вот именно. Откуда. У вас их и не было.
Нина Геннадьевна посмотрела на Олега. Тот стоял у перил.
— Мам, — сказал он. — Надо было спросить. Ну правда.
— Значит, так, — свекровь расправила плечи. — Я поняла. Меня тут за воровку держат. Хорошо. Запомню. На следующий день рождения можете не звать — ни подарка, ни дачи. Олег, вызови мне такси.
Олег посмотрел на мать. Посмотрел на Юлю.
— Мам, ну останься, давай поговорим нормально.
— Мне тут ясно дали понять, что я лишняя. Мать, бабушка — лишняя. А курьер из кладовки — свой.
Она ушла в дом за сумкой. Марина, помявшись, пошла за ней.
— Ты довольна? — спросил Олег.
— Нет. Мне хреново. Думаешь, мне в кайф — при Маринке и тёте Вале это всё?
— Ну а зачем тогда?
— А что, проглотить? Чтоб на следующий праздник она ещё что-нибудь прихватила?
Олег потёр лицо.
— Она не со зла, Юль.
— Она записку, которую я дочери писала, кинула в ведро. Под картошку, Олег. Она прочитала «от мамы, которая тебя любит больше всех» — и выбросила.
— И что мне теперь делать?
— Позвонить ей и сказать: мам, ты была неправа. Всё.
— Юль, ну она пожилой человек.
— Олег, ей шестьдесят лет, она не старушка немощная. Она прекрасно понимала, что делает.
Из дома вышла Нина Геннадьевна с сумкой. Прошла мимо обоих, не глядя. Хлопнула калиткой. Марина выбежала следом:
— Мам, ну подожди, автобус через час.
— Вызову такси. Не нищая.
Юля слышала, как за забором свекровь набирает номер. Такси из дачного посёлка до города — рублей шестьсот-семьсот. На эти деньги можно было купить Соньке книжку, набор для лепки, да что угодно. Но это было бы не то. Книжкой никого не удивишь. Нужен подарок, чтобы все ахнули. А своих денег на такой — нет. Зато у невестки в кладовке — есть.
Серёжа привёл Соньку мыть руки перед тортом. Сонька была грязная, счастливая, с травяными пятнами на коленках.
— Мам, а кот из корзинки вываливается. Можно его привязать?
— Привяжи.
— А чем?
Юля достала из кармана розовую ленточку. Расправила. Записка болталась — мятая, со следами от картофельного крахмала. Но буквы были видны.
Сонька взяла ленточку, поднесла к глазам, зашевелила губами.
— «От ма-мы, ко-то-рая те-бя лю-бит боль-ше всех.» — Подняла голову. — Мам, это ты написала?
— Я.
— А велосипед тоже ты?
Юля присела.
— Велосипед от мамы. Я его для тебя выбирала. Специально с корзинкой — для Барсика.
Сонька обняла её. Крепко, всем телом, как обнимают дети.
— Спасибо, мам.
И убежала привязывать кота.
Олег стоял у двери, слышал. Юля прошла мимо него в дом, достала торт и стала втыкать свечки — семь штук, плюс одну на удачу.
Вечером, когда Сонька уснула, Олег сидел на ступеньках. Серёжа брякал тарелками во дворе.
— Мать звонила, — сказал Олег. — Сказала, чтоб я выбирал. Между ней и «этим цирком».
— И что ты?
— Сказал, что перезвоню.
Юля промолчала. Вытерла руки о полотенце и зашла в дом.
Сонька спала на раскладушке, обняв плюшевого кота. Велосипед стоял рядом, прислонённый к стене. На руле — розовая ленточка, привязанная кривым детским узлом. Записка свисала, мятая, подсохшая.
Юля подправила узел, подвернула кончик ленточки, чтобы не мохрился, и пошла на кухню резать торт — Сонька попросила на завтрак.