В то утро, когда надлежало схоронить Гладилу, выпал первый снег. Деревенский погост на краю леса погрузился было в сонную тишину, однако ж ненадолго. Едва рассвело, народ потянулся через побелевшее поле провожать в последний путь своего односельчанина.
Хоть при жизни Гладилу многие и недолюбливали за угрюмый нрав, на погосте собралась едва ли не вся деревня. Земля, по счастью, не поспела сильно промерзнуть, потому мужики, усердно работая заступами, справились быстро. Свеженасыпанный холм увенчал деревянный крест, а могилу завалили колючими еловыми лапами. Громче всех рыдала Грунька. Сколь могла, Малуша утешала ее, а после передала на руки невесткам Гладилы – Загляде со Златой. Те, поплакав заради обычая, то и дело притворно вздыхали, однако ж Малуша не могла не приметить проскальзывавшего в их глазах облегчения. Радовались они, вестимо, в глубине души, что в избе станет просторнее, да никто им теперь будет не указ, окромя собственных мужей.
Балуй с Вешняком понуро стояли поодаль; на Третьяке же вовсе лица не было. Нет, горьких слез он не лил, но Малуша чуяла, что внезапная кончина отца стала для мужа потрясением. Его горе было глубоким – в том она не сомневалась, и искренним.
Бабка Светана, само собой, не смогла проститься с Гладилой – сама едва на ноги стала да с трудом передвигалась по горнице. Малуша, заглянув домой перед поминальной трапезой, сыскала ее сидящей на лавке и утирающей слезы.
- Что ты, бабушка?! – испуганно метнулась она к старухе. – Случилось чего? Сызнова прихватило?
- Нет… не тревожься, - спешно утирала глаза травница. – Это я так… о Гладиле печалюсь… хороший мужик был, невзирая на угрюмый нрав… а я ведь и подсобить ничем не поспела…
- Да чем же ты могла подсобить, бабушка, ежели схватило его ни с того ни с сего? – горестно пожала плечами Малуша. – Тут ни я, ни ты не поспели бы…
- Ступай, ступай на поминальную трапезу! Тебе нынче рядом с мужем быть надобно…
- Бабушка… разумею, что не ко времени толковать об этом, но как мне быть?! С Ведагором я так и не свиделась… сначала ты слегла, теперь вот новое горе… а скоро и вовсе все заметет, в лес не сунешься! Горько мне – ох, горько…
Бабка Светана насупилась:
- Обождет твой чародей, ничего ему не станется! Ты нынче, девонька, мужу утешением стать должна, его в горе поддержать! Разве к месту нынче о чем ином помышлять? Да и вот у тебя, что главное-то!
Старуха взглядом указала на живот Малуши.
Неожиданно в сенях послышались торопливые шаги, и в дверь горницы тихонько постучали. На пороге появилась заплаканная Грунька.
- Малуша! – тихо позвала она. – Меня Третьяк за тобой прислал! Идти пора… народ уж собрался…
- Ох-ти, Грунюшка! – всплеснула руками бабка Светана. – Поди ко мне, поди, милая…
Девка, шмыгая носом, приблизилась к травнице.
- Присядь-ка… ох, да на тебе вовсе лица нет! Ох, сиротинушка ты моя… девонька милая… - она протянула руки к Груньке, и та с плачем упала в ее объятия.
Малуша сама не удержалась от слез, глядя на меньшую дочь Гладилы. Было время, Грунька злилась на нее из-за братца, попрекая равнодушием, но теперь все переменилось. С того дня, как Третьяк просватал Малушу, девка перестала дуться и прежние обиды были позабыты.
- Прости, милая… - говорила бабка Светана, - не сумела я нынче отца твоего в последний путь проводить… сама едва по горнице ковыляю… жалко Гладилу, жалко… но все мы не вечны… ты, главное, помни, что не одна осталась… братья тебе теперича защитой станут… слушайся их, с невестками не бранись… все помаленьку и устроится… а после замуж тебя выдадим… свои детки пойдут… все ладно будет! Ты заглядывай к нам, ежели что надобно… мы подсобим… а назавтра прибегай… я тебе травок особых приищу да отварчик состряпаем, дабы душу успокоить… добро?
Грунька усиленно закивала, спрятав лицо в ладонях.
- То-то. Ну, ступайте, коли народ собрался…
Малуша подняла девку с колен, и они отправились в избу Гладилы…
Засиживаться допоздна в тот день никто не стал: все же, повод для трапезы был отнюдь не радостный. Малуша подсобила хозяйкам прибрать со стола, посидела с Грунькой, покуда Третьяк толковал с братьями, и они отправились восвояси.
- Жалко мне твою сестрицу, - проговорила Малуша по дороге. – Хорошая она у вас… девка еще молодая, а сиротою осталась…
- Братья Груньку не покинут, - отозвался Третьяк. – Покуда не сосватал никто, будет в родном доме жить. Я сам нынче чую, будто осиротел… вроде бы и семьей обзавелся, а все равно горько… прежде-то мыслил, нескоро это случится, поживет еще отец. А тут – прихватило… эх…
Малуша искоса бросила на него взгляд.
- Сиротская доля – горькая! Но я бабушке своей благодарна, что вырастила-выкормила меня, премудростям своим обучила. Она мне и отца, и мать заменила… дай Бог, дабы к Груньке добрый человек посватался… там, глядишь, она и свою судьбу устроит…
- А ты рада, что я к тебе посватался? – Третьяк резко остановился и схватил Малушу за плечи. – Рада, что мы муж и жена теперь?
Молодая травница не ведала, куда деть глаза.
- Чего это ты, Третьяк?
- Разве о чем неясном я вопрошаю? Эх-х…
Махнув рукой, он побрел дальше. Малуша последовала за ним.
- Горько тебе, Третьяк! Тоска по отцу грызет, я разумею… отдохнуть тебе надобно… трое ночей толком глаз не смыкал…
- Поспею… ну, идем! Темно ужо…
Бабка Светана не спала: дожидалась их возвращения. Усевшись на лавке, она стала расспрашивать о поминальной трапезе.
- Мы вот тебе, бабушка, кутьи принесли да блинцов с киселем, - сказывала Малуша. – Народу довольно собралось – почитай, вся деревня…
- Грунька, поди, убивалась? – сочувственно всхлипнула старуха.
- Как без этого… тяжко ей… добро, хоть не одна девка осталась на белом свете: братья старшие рядышком… так, Третьяк?
- Угу, - буркнул тот и скрылся за занавеской на своей половине избы.
- Сам он не свой, - шепнула внучка бабке Светане. – Горюет…
- Я и гляжу: лица на нем нет! – кивнула старуха. – Ну, ничего, ничего, милая! Тут токмо время надобно… оно раны сердца затянет, оно исцелит… поди, ложись спать вместе с мужем! Не оставляй его наедине с горем-то. Ступай…
- Сейчас, тебя отваром напою…
- Я испила ужо… ты на меня не гляди, милая: я полдня продремала, потому, вестимо, засну нескоро…
Малуша, тяжело вздохнув, повозилась немного в горнице и тоже юркнула за занавеску. Третьяк лежал, растянувшись на их широкой постели и упершись взглядом в потолок.
- Я тебе квасу испить принесла, - сказала она мужу. – Поди, жажда мучит? На соленья ты за трапезой налегал…
- Ух, какова у меня жена заботливая! – невесело ухмыльнулся он. – Ну, коли принесла, изопью!
Малуша обождала, покуда Третьяк осушит большую деревянную кружку, и хотела было отнести ее на стол, но тот перехватил ее запястье:
- Ступай ко мне, жена!
- Там… лучину затушить надобно…
- Сама погаснет… догорает ужо…
Третьяк утянул Малушу за собою на лежанку и сгреб в охапку, прижал к себе.
- Умыться я мыслила да косы расплести…
- Ничего, - глухо промолвил Третьяк. – Дай в объятиях твоих утешиться… до того на душе пакостно, аж невмоготу…
Малуша не посмела ему возразить. Она лежала тихо и затылком чуяла горячее дыхание мужа, уткнувшегося носом ей в волосы. Внезапно по шее травницы скользнуло что-то мокрое, но пошевелиться Малуша не решилась. Ежели это и были слезы Третьяка, то он, вестимо, не желал бы их никому показывать. Так они и заснули; эдак проходила и всякая иная ночь на протяжении долгого времени.
Как-то поутру Малуша поднялась по привычке затемно, дабы растопить печь и собрать на стол к пробуждению мужа. Третьяк спал как убитый и ухом не повел, когда она выскользнула у него из-под бока. Молодая травница очень скоро смекнула, что подыматься первой куда как лучше: эдак можно было избежать назойливых ласк Третьяка рано поутру и его объятий.
Бабка Светана еще кряхтела на лавке, когда Малуша уже сбегала на двор козу подоить. Свежее молоко она поставила в кринке на стол рядом с кашей и нарезанными ломтями хлеба.
- Эка ты расстаралась, жена! – Третьяк показался из-за занавески, разминая плечи. – Все готово ужо?
Малуша кивнула:
- Садись трапезничать! Нынче ведь сызнова с мужиками работать отправишься?
- Угу, - промычал Третьяк, откусывая от краюхи и запивая молоком. – На этой седмице покончим с делом! Где нужда была, всюду частокол новый справили!
- Вот и славно, - подала голос баба Светана. – Теперича зимовать спокойно будем! Ни один зверь не сунется…
Малуша сглотнула ком в горле:
- Прежде и вовсе без частокола жили…
- Прежде было – одно, теперича – другое! – отрезал Третьяк. – Коли волки по округе рыщут, защищать себя надобно! Ну, благодарствую за кашу… ворочусь в полдень горячего похлебать…
- Мыслила я нынче баню истопить…
- Это бы не худо, - кивнул Третьяк. – Токмо обожди: явлюсь к полудню – сам кадки наполню. Пошто тебе тяжести таскать, коли я в доме? А ежели понесла ты ужо?
Молодая травница едва не поперхнулась кашей и отвернулась, дабы скрыть смущение. Старуха перехватила ее взгляд.
- Дело молвишь! – прокряхтела она, кивая Третьяку. – И то верно: сам-то скорее натаскаешь… а я тут давеча Груньке кое-каких травок целебных приискала для отвара.
- А чего с Грунькой?
- Дык… убивается по отцу девка, слезы льет. Отвар-то целебный ей душу успокоит…
- Блажь это все, - бросил Третьяк.
- Чего… чего блажь-то? – захлопала глазами бабка Светана.
- Отвары эти! Вона, отца моего они не исцелили, хоть вы с Малушей и старались…
Старуха растерялась:
- Дык… сынок… окромя отваров, Гладиле в иных снадобьях нужда была! Сказывала я ему, что хворь его запросто так из тела не выйдет… дурная хворь-то его одолела… токмо он, сердешный, вспоминал о снадобьях моих, ежели схватывало, а в иное время на самотек все пускал… а эдак дело не делается…
- Довольно об отце! – отрезал Третьяк. – И без того тошно. Что вышло, то вышло, пошто уж теперича воздух колыхать! Я вас виноватыми не делаю. А что до Груньки, блажь это – отварами тоски душевной не исцелишь!
- Да что ты, Третьяк! – с досадой воскликнула Малуша. – Не возводи напраслины: отвары целебные великую силу имеют!
- А исход все равно один, - мрачно возразил тот. – Никто не вечен…
Бабка Светана сделала знак внучке, дабы та не спорила с мужем, и проговорила с улыбкой:
- Сынок, ты бы кликнул сестрицу на вечерю к нам, а? Пущай придет, потолкуем о том о сем… я ей травок с собою дам, да заодно научу похлебку из грибов стряпать – эдак, что язык проглотишь!
Третьяк поднялся из-за стола:
- Нынче я желаю в бане выпариться да безо всяких разговоров лишних спать лечь! Потому гостей в иное время созовем… а травы сам Груньке снесу. Станет тут сызнова слезы по отцу лить – мочи нету слушать! Самому тошно…
- Что ты, Третьяк? – всплеснула руками Малуша. – Разве сестрицу ты свою повидать не желаешь?
- Вот сейчас отнесу ей травы и повидаюсь. Устал я за эту седмицу, покоя хочется. И потом, сама ты баню нынче затеяла. А после бани я ни на какие разговоры с гостями не гож…
Проводив мужа, Малуша в негодовании воскликнула:
- Чего это с ним, бабушка?!
Старуха развела руками:
- Тоска ему душу му́тит, видать! К отцу он был сызмальства привязан… и впрямь тошно ему, горько! Потерпи, милая, все сладится… время надобно… время… а Груньку мы завтра на свежий кисель позовем, покуда Третьяка на дворе не будет! И потолкуем, и похлебку ее стряпать научим… не кручинься!
Малуша ничего не ответила, но на сердце у нее стало тоскливо. А более всего ее снедала печаль по Ведагору: с ним она не могла свидеться со дня свадьбы. Столько всего случилось за это время, а ей никак было не отлучиться из дому, дабы сбегать в лес. Еще немного – и пойдут сильные снегопады, мыслила Малуша. Поле занесет по пояс, и иначе, как на санях, в лес и не сунешься. А украдкой от Третьяка, да и всего народа, выбраться из селения на санях не выйдет никак…
Дума эта не давала молодой травнице покоя ни днем, ни ночью. В тот вечер она твердо порешила потолковать обо всем с бабой Светаной и, если та воспротивится ей подсобить, устроить все самолично.
Когда стемнело, Третьяк собрался в баню. Взяв стопку чистой одежи, приготовленной Малушей, он молвил:
- А ты что же, жена? Нешто одному мне идти париться?
- Дык… ступай один, - отвечала травница. – Я не охоча до жара-то…
- Это что ж выходит, - обиделся Третьяк, - мы с тобою, хоть муж и жена, порознь завсегда ходить станем?
Малуша бросила отчаянный взгляд на бабушку, будто взывая ее о помощи. Та проговорила:
- Ты, сынок, не серчай. Малуша и впрямь жара большого не выносит. А нынче… сам сказываешь – ежели в тягости она, то токмо навредить ей может!
- Дык… нешто ты и впрямь понесла? – Третьяк эдак и замер на месте.
На лице его застыло удивление.
- Я… покамест не ведаю, - заалевшись, отвечала Малуша, - покамест наверняка смекнуть трудно… но всякое быть может!
- Верно, всякое! – поддакнула старуха. – Потому ступай один, Третьяк! А мы уж опосля, когда жар-то спадет… не серчай, родимый! Малуша мне в бане подсобит. Одной-то нынче не управиться…
- Эх-х… - с досадой махнул рукой Третьяк. – Ну, добро…
Спровадив его в баню, Малуша шепнула бабушке:
- Потолковать надобно…
Но тут, как на грех, раздался стук в дверь: явился за снадобьями Горазд, сын дядьки Сидора. Покуда травницы толковали с ним, из бани явился Третьяк. Распаренный и побагровевший от жара, он прошел к столу и разом осушил целую кринку квасу.
- Я к вечере собрала, - Малуша кивнула на стол, уставленный снедью. – Садись, отведай!
- Вместе повечеряем! – бросил он и прошел на лежанку. – Коли уж в баню со мною не хаживаешь, хоть вечерю раздели! Ступайте, обожду вас с бабой Светаной!
Старуха воротилась из бани первой и, кряхтя, улеглась на свою лавку.
- Где ж Малуша? – подивился Третьяк. – Пошто эдак долго?
Бабка Светана крякнула:
- Дык… сынок… покамест она со мною возилась, а теперича сама… скоро явится, не тревожься!
Но время бежало, а Малуша все не возвращалась…
Назад или Читать далее (Продолжение следует)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true