Не родись красивой 196
— Сейчас мне уже гораздо лучше, — отвечала Ольга. — И рука поднимается, и я уже могу ходить. Я поправлюсь, Коля.
— Конечно, поправишься, родная моя. Конечно, — горячо откликнулся Николай. — Всё у нас с тобой будет хорошо.
Он говорил это с такой верой, будто одним этим мог заслонить её от всего пережитого, от болезни, от прошлого, от самой судьбы.
Ольга смотрела на него долго, жадно, будто боялась упустить хоть одно выражение его лица, хоть один взгляд, и вдруг спросила с той тихой, страшной робостью, которая выдаёт самую глубокую боль:
— Ты больше не оставишь меня? Ты не уедешь?
Он держал её худое, бледное лицо в своих ладонях, вытирал остатки слёз, глядел ей прямо в глаза. И от этого вопроса самому ему стало тяжело, потому что он знал: правду здесь не обойти.
— Прости, родная, — сказал он тихо. — Мне придётся опять вернуться на службу. Но это уже не так долго. Мы уже больше не потеряемся. Найдёмся. Главное, что ты на свободе.
Он перевёл дух и добавил с той внутренней дрожью, которую не смог скрыть:
— Я даже не поверил, когда узнал, что ты свободна. Ты даже не представляешь, каково это — быть в лагере.
Последние слова прозвучали глухо, с тяжестью. Ольга, услышав это, только крепче сжала его руку, будто в ту минуту поняла ещё яснее: они оба прошли через такую темноту, после которой сама эта встреча казалась не просто счастьем, а чудом.
Они очень долго сидели на скамейке и говорили. Им нужно было рассказать друг другу слишком многое — столько, что никакой встречи не хватило бы на всё сразу. Потому разговор и шёл неровно, будто память сама торопилась выхватить то одно, то другое, боясь упустить хоть что-нибудь важное. Они вспоминали, спрашивали, отвечали, снова возвращались к уже сказанному.
Но и при всей этой жадности к словам главное было не в них.
Главное жило глубже — в том, как они смотрели друг на друга, как держались за руки, как голос у каждого менялся от одного только имени, произнесённого вслух. Душа у обоих была переполнена до края. В ней смешались и нежность, и ласка, и вся прожитая врозь тоска, и счастье этой невозможной, выстраданной встречи.
К дому подошла Мария Юрьевна.
Ещё издали она увидела, что Ольга сидит с каким-то солдатом. И с первого же взгляда поняла: этот солдат ей не чужой. Слишком уж явственно это было видно — по тому, как он держится возле неё, как смотрит ей в глаза, как сам весь обращён только к ней одной. Да и Ольга сидела рядом с ним не так, как сидят с посторонним человеком. Во всей её фигуре, в наклоне головы, в выражении лица было то полное, беззащитное доверие, какое бывает только рядом с самым близким.
Марии Юрьевне сразу стало ясно: это и есть тот самый человек. Тот самый Коля, по которому так тосковала Ольга, чьих писем ждала с таким нетерпением, чьим именем жила в самые тяжёлые свои дни. Она никогда прямо не расспрашивала её об этом человеке, но по обрывкам фраз, по нечаянным словам, по тому, как менялось у Ольги лицо при чтении писем, давно уже понимала: любит. Любит глубоко, всем существом. И вся её надежда, всё будущее, за которое она цепляется, связано только с ним.
Мария Юрьевна подошла почти вплотную. Совсем близко. Легонько кашлянула и остановилась.
Молодые люди сразу обратили на неё внимание. Ольга смутилась, словно её застали за чем-то очень сокровенным.
— Это Коля... это мой Коля, — сказала она своим тихим голосом.
И в этих простых словах было столько счастья, столько гордой, нежной радости, что Мария Юрьевна только согласно кивнула. Она ничего не стала спрашивать лишнего, ничего не уточняла. Всё и так было ясно.
— И давно вы тут сидите? — спросила она.
— Да... давно, — тотчас ответила Ольга.
И сама, кажется, только теперь удивилась тому, как незаметно ушло время.
Николай подошёл ближе к Марии Юрьевне и протянул ей руку.
— Здравствуйте, — сказал он. — Я вам очень благодарен за Ольгу. Я Николай, а вы Мария Юрьевна?
— Да, — просто ответила женщина.
И в этом её коротком ответе не было ни смущения, ни лишней важности. Только спокойная, человеческая доброжелательность. Она уже успела многое понять, а потому и держалась просто, без лишних расспросов.
— Пойдёмте в дом, — сказала она. - Будем обедать. Пойдёмте, пойдёмте.
Мария Юрьевна первой направилась к дому. Ольга тотчас обернулась к Николаю, и на лице её снова вспыхнула тихая радость.
— Пойдём, — сказала она и потянула его за руку.
От этого простого прикосновения у Николая снова сладко сжалось сердце. Они вошли в дом, и ему даже странно было чувствовать, как легко он переступает этот порог, будто давно должен был это сделать, будто уже когда-то входил сюда именно так — рядом с нею.
За обедом Мария Юрьевна видела, как Ольга преобразилась. Вся её недавняя бледная, тихая отрешённость куда-то исчезла. Лицо ожило, глаза сияли, щеки слегка порозовели, даже голос стал иным — мягче, живее, теплее. Она то и дело улыбалась и почти всё время смотрела на Николая. И в этом взгляде было столько нежности, столько женской, глубокой, ничем уже не прикрытой любви, что Марии Юрьевне самой делалось светло на душе.
Николай тоже не отрывал глаз от Ольги.
Он будто всё ещё не мог наглядеться на неё, всё ещё проверял сердцем то чудо, что сидит теперь рядом с ним за одним столом, наливает чай, отвечает ему, улыбается ему. И эта любовь между ними — тихая, не громкая, без красивых слов — была почти осязаема. Она разливалась в каждом их движении, в том, как они наклонялись друг к другу, как ловили взгляд, как даже молчали, не испытывая неловкости.
После обеда они опять вышли на улицу и сели на лавочку. День был тихий, светлый, но в самой этой тишине уже чувствовалось, как быстро убывает отпущенное им время. Ольга смотрела на Николая, и слёзы снова медленно подступали к её глазам. Она ещё не плакала, только взгляд её становился всё глубже, всё печальнее, и он уже знал: опять думает о том же самом — о скорой разлуке.
— Четыре дня... это так мало, — сказала она.
Сказала тихо, почти шёпотом, но в этих словах было столько горечи, что Николаю самому стало больно.
— Не плачь, родная, — проговорил он, стараясь удержать бодрость и в ней, и в себе. — Закончится служба, и мы всегда будем вместе.
Он говорил это горячо, с верой, будто одним своим словом хотел перебросить мост через всё то тяжёлое, что ещё стояло между ними. И Ольга слушала, жадно держась за его голос, за саму возможность верить.
— Но я не могу уехать. Я не могу покинуть этот город, — сказала она.
Эта мысль мучила её не меньше будущей разлуки. Всё, что касалось завтрашнего дня, сразу упиралось в эту глухую, непреложную правду: ей нельзя уезжать. Её жизнь, и без того изломанная, всё ещё оставалась связанной по рукам и ногам чужой властью.
— Не можешь — и не надо, — тотчас успокаивал её Николай. — После службы я сам приеду сюда. Найду работу. Мы с тобой будем жить.