Зима 1860 года в Никольском выдалась снежной и морозной. Снег валил почти каждый день, занося избы по самые окна, и люди выходили на улицу только по самой крайней нужде — дров принести, воды натаскать, скотину проведать. В школе занятий почти не было — дети не могли добраться, да и родители боялись отпускать их в такую стужу. Елена Павловна не скучала. Она сидела дома, читала книги, переписывалась с знакомыми в Петербурге, готовилась к весеннему севу. Анисим помогал по хозяйству, чинил сбрую, точил ножи, иногда брал в руки гармонь, которую хранил ещё с довоенных времён, и играл тихо, задушевно. Елена Павловна слушала и удивлялась, откуда в этом молчаливом человеке столько музыки.
— Ты не говорил, что умеешь играть, — сказала она однажды.
— Ты не спрашивала, — ответил он.
— Научи меня.
— Не научишься. Это не грамота.
— Почему?
— Потому что это от души, — сказал он. — А душу не научишь.
Она не обиделась. Она привыкла к его прямоте, к его молчаливости, к его странной, необъяснимой тоске, которая иногда вырывалась наружу и заполняла собой всё пространство. Она не знала, что с этим делать. Она только могла быть рядом.
В декабре, перед самым Рождеством, в село приехал отец Сергий с новостью. Он был взволнован, говорил быстро, размахивая руками.
— В Симбирске говорят, что готовят реформу, — сказал он. — Крестьян хотят освободить. С землёй.
— Когда? — спросил Анисим.
— Скоро. Может, в будущем году.
— А землю дадут?
— Говорят, дадут. Но за выкуп.
Анисим усмехнулся.
— За выкуп, — повторил он. — Значит, свобода не бесплатная.
— Свобода никогда не бывает бесплатной, — ответил отец Сергий.
Он ушёл, оставив Анисима в раздумьях.
Елена Павловна, слышавшая их разговор, вышла из соседней комнаты.
— Что ты думаешь об этом? — спросила она.
— Думаю, что крестьяне не поверят, — ответил он. — Слишком много раз их обманывали.
— А ты веришь?
— Не знаю, — сказал он. — Я не политик. Я простой человек.
— Ты не простой, — возразила она. — Ты самый сложный человек, которого я встречала.
Он не ответил.
Рождество в тот год праздновали тихо, без прежнего размаха. В церкви было много народу, но отец Сергий служил быстро, без обычного торжества. Говорили, что он торопится в соседнее село, где тоже ждут службы. Анисим не пошёл в церковь. Он остался дома, зажёг свечи перед иконами и молился один. Он молился о том, чтобы у него хватило сил прожить эту жизнь, которую он выбрал. О том, чтобы Елена Павловна не пожалела, что связалась с ним. О том, чтобы дети, которые приходят в школу, выросли добрыми и умными.
После Рождества морозы усилились. В школе занятия совсем прекратились, и Елена Павловна начала учить детей на дому. Ходила по избам, занималась с теми, кто хотел. Анисим сопровождал её, носил книги, тетради, чернила. Крестьяне принимали их по-разному. Одни кланялись, благодарили, угощали чаем. Другие смотрели косо, не пускали на порог, говорили, что грамота — это баловство, что от неё один вред. Елена Павловна не обижалась. Она понимала, что страх перед новым сильнее, чем желание знать.
В январе, когда уже начали готовиться к весне, Анисим получил письмо от брата. Григорий писал, что уезжает на Дальний Восток, строить железную дорогу. Писал, что не знает, вернётся ли, что прощается на всякий случай. Писал, что надеется на лучшее, но готов к худшему. Анисим перечитал письмо несколько раз, потом спрятал в сундук.
— Что он пишет? — спросила Елена Павловна.
— Едет на край света, — ответил Анисим. — Может, навсегда.
— Ты будешь скучать?
— Буду, — сказал он. — Но он выбрал свою дорогу. Я — свою.
В феврале, когда уже запахло весной, в селе случилось событие, которое взволновало всех. У одного из крестьян, мужика по прозвищу Косой, случился пожар. Сгорел дом, сгорел сарай, сгорела скотина. Остался он с женой и детьми на улице, в одном чём был. Люди собирали кто что мог — кто одежду, кто деньги, кто еду. Анисим отдал им свою старую шубу, которую уже не носил. Елена Павловна — отрез на платье для жены.
— Спасибо вам, — сказал Косой, кланяясь. — Век не забуду.
— Не за что, — ответил Анисим. — Мы люди.
Косой выстроил новую избу к лету, с помощью соседей. Анисим помогал, чем мог. Он работал наравне со всеми, не жалея сил. Елена Павловна смотрела на него и удивлялась. Он был не просто бывшим дьяконом — он был крестьянином, который знал, что такое земля, топор, навоз, семена.
— Ты мог бы жить в городе, — сказала она однажды. — У тебя есть способности.
— А зачем мне город? — ответил он. — Там моя тоска будет ещё сильнее.
— Почему?
— Потому что там всё чужое. А здесь моё.
Она не спорила.
В марте, когда уже начали таять сугробы и зажурчали ручьи, в селе объявили, что скоро приедет чиновник из Симбирска. Будет проверять школы, собирать сведения о грамотности, о том, как учат детей. Елена Павловна встревожилась. Она боялась, что школу закроют, что её работу признают вредной, что её выгонят из села.
— Не бойся, — сказал Анисим. — Ты делаешь доброе дело. Это видят все.
— Не все, — ответила она. — Есть те, кто считает иначе.
— Пусть считают, — сказал он. — Правда на нашей стороне.
Чиновник приехал в конце марта. Молодой, с бакенбардами, в дорогом сюртуке, с портфелем. Он ходил по избам, расспрашивал, записывал. До школы добрался на второй день. Елена Павловна встретила его с волнением, но спокойно. Показала классы, тетради, книги. Рассказала, как учит детей. Чиновник слушал, кивал, изредка задавал вопросы.
— А почему вы, женщина, занимаетесь этим? — спросил он. — Есть же мужчины.
— Мужчины заняты другим, — ответила она. — А я свободна.
— И ваш муж? — он кивнул в сторону Анисима, который стоял у двери. — Он помогает?
— Помогает, — ответила Елена Павловна. — Он бывший дьякон. Знает грамоту, Закон Божий.
Чиновник посмотрел на Анисима долгим взглядом.
— Вы оставили церковь? — спросил он.
— Оставил, — ответил Анисим.
— По доброй воле?
— По доброй.
Чиновник ничего не сказал, записал что-то в блокнот и уехал.
Школа осталась открытой.
В апреле, когда уже начали сеять, Анисим и Елена Павловна впервые поссорились. Серьёзно, по-настоящему. Из-за пустяка — он хотел посадить картошку на одном поле, она — на другом. Спорили долго, горячо, потом замолчали. Елена Павловна ушла в свою комнату, Анисим остался в своей. Они не разговаривали весь вечер.
Ночью Анисим не спал. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и думал о том, что любовь — это не только радость, но и боль. Что они разные — он деревенский, она городская. Что им трудно понимать друг друга. Что, может быть, она жалеет, что связала с ним жизнь.
Утром она пришла к нему сама.
— Прости, — сказала она. — Я была не права.
— И я, — ответил он.
Они обнялись.
В мае, когда уже всё зацвело, в школе начались экзамены. Дети показывали, чему научились за год. Читали, писали, считали. Некоторые отвечали бойко, уверенно, другие — робко, запинаясь. Елена Павловна была довольна. Анисим тоже. Он смотрел на детей и думал о том, что они вырастут, уедут, забудут школу, забудут его. Но что-то останется. То, чему он научил их. Не только грамоте — добру.
Летом, когда уже поспели ягоды, в село приехал новый священник. Отец Сергий уезжал в другой приход, на повышение. Прощаться пришёл к Анисиму.
— Ты не жалеешь? — спросил он.
— О чём? — переспросил Анисим.
— Что не пошёл по моей дороге.
— Нет, — ответил Анисим. — Я жалею только о том, что не сделал этого раньше.
Отец Сергий уехал. Анисим остался.
Жизнь продолжалась.
Лето 1860 года выдалось на Симбирщине жарким и щедрым. После дождливой весны земля быстро прогрелась, хлеба взошли дружно, и уже в июне поля стояли золотые, обещая богатый урожай. В селе Никольском готовились к сенокосу, чинили косы, телеги, сбрую. Мужики работали от зари до зари, бабы помогали в поле, дети пасли скотину. Школа закрылась на каникулы, но Елена Павловна не сидела без дела. Она объехала окрестные деревни, уговаривала родителей отпускать детей учиться осенью, записывала новых учеников. Анисим помогал ей, но больше занимался хозяйством — косил, возил сено, чинил заборы. Работа была привычная, нехитрая, и она успокаивала его. Когда руки заняты, мысли не бродят.
В июле, когда уже поспела земляника, а за ней и черника, в село приехал новый священник. Звали его отец Досифей, был он уже немолод, лет пятидесяти, с седой бородой и добрыми, усталыми глазами. Приехал из глухой деревни, где прослужил двадцать лет, и теперь радовался, что попал в большое село. Он сразу принялся за дело — навёл порядок в церкви, переписал приход, познакомился с крестьянами. Анисим не спешил знакомиться. Он избегал церкви, избегал разговоров о вере, избегал всего, что напоминало ему о прошлом.
Но отец Досифей сам пришёл к нему.
— Мир дому вашему, — сказал он, переступая порог.
— Здравствуйте, батюшка, — ответил Анисим, поднимаясь.
Отец Досифей оглядел комнату, иконы в углу, лампадку, книги на столе.
— Слышал я про тебя, — сказал он. — Бывший дьякон, говоришь?
— Бывший, — ответил Анисим.
— Не жалеешь?
— Жалею, — честно ответил Анисим. — Но не о том, что ушёл. А о том, что не ушёл раньше.
Отец Досифей посмотрел на него долгим взглядом, потом сказал:
— Ты на поминках читал Псалтырь. Марфа Егоровна. Мне люди говорили. Хорошо читал.
— Я учился, — ответил Анисим.
— Учился, — повторил отец Досифей. — А теперь не читаешь?
— Не приглашают, — сказал Анисим. — Я не в сане.
— Сан не главное, — сказал священник. — Главное — душа. Если люди просят — читай. Я не запрещаю.
Анисим удивился.
— А владыка? — спросил он. — А консистория?
— Владыка далеко, — усмехнулся отец Досифей. — А люди здесь. Если им нужна помощь, почему бы не помочь?
Он ушёл, оставив Анисима в раздумьях. Елена Павловна, слышавшая их разговор, вышла из соседней комнаты.
— Он прав, — сказала она. — Ты умеешь читать. Ты умеешь утешать. Почему бы не помогать людям?
— Потому что я не имею права, — ответил Анисим.
— Кто сказал?
— Я сам.
Она не стала спорить.
В августе, когда уже начали убирать хлеб, в школе случилось событие, которого никто не ждал. Пришла мать одного из учеников, Параскева, женщина бойкая, говорливая.
— Елена Павловна, — сказала она, — а мой-то, Гришка, грамоте выучился. Читает уже, пишет. Спасибо вам.
— Не мне спасибо, — ответила Елена Павловна. — Ему самому. И вам, что отпускали.
— А вы бы ещё кого научили, — сказала Параскева. — У меня племянник есть, мальчик смышлёный. Можно его к вам?
— Можно, — ответила Елена Павловна. — Приводите.
С того дня в школу потянулись новые ученики. Родители, видя, что дети других учатся, читают, пишут, завидовали и тоже хотели. К осени в школе было уже три десятка детей. Анисим помогал, чем мог. Он учил мальчиков считать, девочек — читать. Елена Павловна занималась рукоделием, письмом, Законом Божьим. Отец Досифей приходил раз в неделю, беседовал с детьми, рассказывал о вере.
В сентябре, когда уже похолодало, в село приехал следователь из Симбирска. Тот самый, что был весной. Он снова ходил по дворам, собирал сведения, записывал. До Анисима добрался под вечер.
— Вы опять здесь, — сказал Анисим, открывая дверь.
— Опять, — ответил следователь. — Есть жалобы.
— Какие?
— Говорят, что вы учите детей не тому, чему надо. Что вместо Закона Божьего преподаёте какие-то свои мысли.
Анисим усмехнулся.
— Какие мысли? Я учу читать и писать. Закон Божий преподаёт отец Досифей.
— Отец Досифей подтверждает, — сказал следователь. — Но есть сомнения.
— Чьи?
— Людей.
— Пусть приходят и слушают, — ответил Анисим. — Я не скрываюсь.
Следователь посмотрел на него долгим взглядом, потом ушёл.
Елена Павловна, слышавшая разговор, вышла из соседней комнаты.
— Опять донесли, — сказала она.
— Опять, — ответил Анисим.
— Кому это нужно?
— Тем, кто боится, — ответил он. — Кто не хочет, чтобы дети были умнее их.
Она вздохнула.
В октябре, когда уже выпал первый снег, в селе случилось событие, которое обрадовало всех. В школу пришёл новый ученик — сын старосты, Петька. Староста, мужик суровый, молчаливый, долго не хотел отпускать сына учиться. Но потом решил, что грамота пригодится — в волости нужны были грамотные люди. Петька оказался смышлёным, быстро научился читать, писать. Елена Павловна хвалила его, Анисим тоже.
— Молодец, — говорил он. — Учись. Пригодится.
В ноябре, когда уже установился санный путь, Анисим получил письмо от брата. Григорий писал с Дальнего Востока, что жив, здоров, что работа идёт, что скучает. Писал, что встретил женщину, собирается жениться. Анисим обрадовался. Он перечитал письмо несколько раз, показал Елене Павловне.
— Вот видишь, — сказала она. — И у него жизнь налаживается.
— Налаживается, — согласился Анисим.
— И у нас налаживается, — добавила она.
Он не ответил.
В декабре, перед самым Рождеством, в школе устроили первый экзамен. Дети читали, писали, считали. Родители пришли посмотреть. Некоторые плакали от гордости, другие хвалили, третьи молчали. Елена Павловна была довольна. Анисим тоже. Он смотрел на детей и думал о том, что они вырастут, разъедутся, забудут его. Но что-то останется. То, чему он научил их.
После экзамена к нему подошёл староста.
— Анисим, — сказал он. — Ты не обижайся. Я думал, что ты баловством занимаешься. А теперь вижу — дело.
— Дело, — ответил Анисим.
— Ты бы и взрослых учил, — сказал староста. — Многие неграмотные. Стыдно.
— Я подумаю, — ответил Анисим.
В январе, когда морозы усилились, Анисим начал учить взрослых. Собирал их по вечерам в школе, учил читать, писать, считать. Приходили немногие, но те, кто приходил, старались. Они выводили буквы корявыми руками, шевелили губами, перечитывали. Анисим терпеливо объяснял, поправлял, хвалил.
— Тяжело, — говорил один из мужиков. — Но надо.
— Надо, — соглашался Анисим.
Елена Павловна помогала, но больше сидела дома. Она чувствовала, что устала. Не от работы — от напряжения. Она боялась, что школу закроют, что её выгонят, что Анисима снова привлекут. Она не говорила ему об этом, но он видел.
— Ты чего? — спросил он однажды.
— Так, — ответила она. — Думаю.
— О чём?
— О том, что будет.
— Будет, что будет, — сказал он. — Главное, что мы вместе.
Она улыбнулась.
В феврале, когда уже запахло весной, в село приехал отец Досифей с новостью. Он был взволнован, говорил быстро, размахивая руками.
— В Симбирске говорят, что крестьян освободят. В этом году.
— Когда? — спросил Анисим.
— Скоро. Уже манифест готовят.
— А землю дадут?
— Дадут. Но за выкуп.
Анисим покачал головой.
— За выкуп, — повторил он. — Значит, свобода не бесплатная.
— Свобода никогда не бывает бесплатной, — ответил отец Досифей.
Он ушёл, оставив Анисима в раздумьях.
В марте, когда уже начали таять сугробы, в селе объявили, что манифест подписан. Крестьян освобождают от крепостной зависимости. Люди гуляли, кричали, обнимались. Но радость была недолгой. Когда разобрались, что земля остаётся у помещиков, а крестьяне получают наделы, за которые надо платить, многие приуныли. Начались волнения, но не в Никольском — здесь было тихо.
Анисим слушал разговоры, споры, проклятия и думал о том, как мало изменилось. Был гнёт — остался гнёт. Только форма другая.
— Ты не радуешься? — спросила Елена Павловна.
— Нечему радоваться, — ответил он. — Земля не наша. И никогда не будет.
— А школа? Дети?
— Школа — другое, — сказал он. — Школа — это надежда.
Она обняла его.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :