Олонецкая губерния — край суровый, скудный, но по-своему прекрасный. Здесь нет чернозёмных полей, нет тучных пастбищ, нет обильных урожаев. Здесь — камни, сосны, вода. Озёра лежат одно за другим, соединённые протоками и речками, и кажется, что весь этот край состоит из одной лишь воды и леса. Бесконечные лесные массивы тянутся на сотни вёрст, сменяясь болотами, где нога человеческая тонет по колено, а то и по пояс. Дороги здесь — только зимой, когда всё сковывает мороз, да и то не везде. Летом же путь держат по воде, на лодках, или пешком, по едва заметным тропам, которые знают только местные да редкие охотники. Воздух здесь особенный — прозрачный, холодный даже в самые жаркие дни, пропитанный запахом хвои, мха и стоячей воды. И тишина — такая глубокая, что слышно, как падает иголка с сосны, как где-то далеко, за три озера, тетерев токует, как вода в ручье перебирает камешки.
В самом сердце этого края, на реке Выг, с давних пор стоят старообрядческие скиты — те самые, знаменитые Выговские пустынники. Ещё в конце семнадцатого века бежали сюда, на далёкий север, ревнители древнего благочестия, спасаясь от никоновых реформ и царских гонений. Селились в лесах, рыли землянки, молились по старым книгам, которые выносили из сожжённых монастырей. Со временем скиты разрослись, стали известны на всю Россию — и своим иконописным мастерством, и строгостью устава, и крепким, замкнутым бытом. Сюда шли за советом, за исцелением, за правдой. Сюда же ссылали неугодных, прятали беглых, искали убежища те, кому не было места в новой, николаевской, а потом и вовсе императорской России.
Анна родилась в Заонежье, в бедной деревне на берегу Онежского озера, в семье дьякона, который служил в маленькой деревянной церквушке, стоявшей на отшибе. Отец её, дьякон Феодор, был человеком набожным, но бедным до крайности. Жалованья едва хватало на хлеб, а когда в семье появились дети — Анна и её младший брат Николай, — стало ещё труднее. Мать умерла рано, и Анна, едва достигнув двенадцати лет, взяла на себя всё хозяйство: готовила, стирала, ухаживала за скотиной, помогала отцу в церкви. Она научилась читать по Псалтыри, а писать — тайком от всех, старый дьячок показал ей буквы, когда она приносила ему еду.
Брат её, Николай, был на три года младше. С детства он отличался странным, неспокойным нравом: то часами сидел неподвижно, глядя в одну точку, то вдруг уходил в лес на несколько дней, возвращался с травами, с какими-то своими мыслями. Отец говорил, что в нём живёт божественный огонь, а соседи называли его блаженным. Когда Николаю исполнилось семнадцать, он объявил, что уходит в Выговские скиты — искать истинную веру. Отец не удерживал, только перекрестил и дал на дорогу краюху хлеба да медный пятак. Анна плакала, но тоже не держала. Она знала, что брата не остановить.
Три года от Николая не было вестей. Анна ждала, молилась каждую ночь, ставила свечи перед иконой Спаса, которую отец привёз из Новгорода. Отец её за это время ослеп, потом слег и умер прошлой зимой. Анна осталась одна. Она могла бы пойти в услужение к зажиточным соседям, могла бы выйти замуж — сватались к ней, хотя и не знатные, но работящие мужики. Но она не могла. Мысль о брате не отпускала её ни днём, ни ночью.
В начале июня, когда белые ночи уже вступили в свою силу и солнце почти не уходило за горизонт, Анна продала всё, что имела: старую корову, кур, отцовскую икону в серебряном окладе — последнее, что осталось от семьи. Собрала узелок: смену белья, горсть сухарей, заваренные в кипятке сушёные грибы, отцовский медный крест на шею. И пошла. Пешком. Через леса, через болота, через озёра, где придётся — на лодке с попутчиками, где придётся — вброд. Она знала, что дорога до Выга — больше двухсот вёрст. И знала, что не всякий эту дорогу выдерживает.
Первый день она шла по знакомым местам, вокруг её родной деревни. Ещё встречались люди, крестьяне, возвращавшиеся с полей, бабы с коромыслами, ребятишки, бегающие босиком по пыльной дороге. На ночлег её пустили дальние родственники, ахнули, узнав, куда она собралась, и отговаривали до утра, но она не слушала. На второй день деревни кончились, начался лес. Сначала редкий, берёзовый, с прогалинами, где ещё попадались покосы и брошенные пожни. Потом лес сгустился, пошли сосны, ели, валежник, коряги, и тропа стала то и вовсе пропадать, то снова появляться, выведенная к ручью или к озеру.
Анна шла быстро, по-деревенски привычно ступая на корни, обходя бурелом, держась солнца, которое теперь почти не садилось. Она не боялась леса. В лесу она выросла, лес был её домом. Она знала, где можно набрать воды, где найти сухое место для ночлега, какие ягоды можно есть, а какие лучше обойти. Она не боялась зверя — медведи в этих краях встречались, но в июне они сыты, не тронут. Она боялась только одного: что не успеет. Что брата уже нет. Что он ушёл в скиты и пропал навсегда, как пропадали многие — искали правду и находили смерть.
На третий день она вышла к большому озеру. По карте, которую ей набросал на бересте старый охотник, встретившийся на тропе, это было Лекшмозеро. Дальше надо было держать на север, к реке Выг, а там уже и скиты недалеко. Анна села на камень, перекусила сухарём, запила водой из озера. Солнце висело низко, хотя время было уже за полночь, и вода светилась странным, молочным светом. В такой свет, говорят, в воде показываются русалки, но Анна не верила в русалок. Она верила в Бога, в брата и в то, что должна его найти.
Она уже собралась идти дальше, когда услышала шаги.
Шаги были тяжёлые, неровные, и кто-то тяжело дышал, с хрипом, с надрывом. Анна обернулась, готовая ко всему — и к зверю, и к человеку. Из-за сосны вышел человек. Высокий, худой до невозможности, в рваной солдатской шинели, с лицом, заросшим чёрной бородой, с глазами, которые лихорадочно блестели. Он пошатнулся, оперся рукой о ствол.
— Девушка, — сказал он хрипло, и голос его был как скрип несмазанного колеса. — Воды. Дай воды.
Анна не испугалась. Она видела голодных, видела больных, видела беглых. В этих краях, на дороге к скитам, всякие люди встречались. Она подошла, протянула ему свою флягу. Он пил жадно, проливая на грудь, на шинель, кашлял, но не останавливался.
— Откуда идёшь? — спросила она, когда он напился.
Он опустился на камень, тяжело дыша.
— Оттуда, — он махнул рукой куда-то на север, в сторону леса. — Бежал.
— Бежал откуда?
— Из армии, — сказал он. — Был солдатом. Не захотел больше. Не могу.
Он помолчал, переводя дыхание.
— Меня зовут Демьян, — сказал он. — А ты? Ты одна в лесу? Куда идёшь?
— В скиты, — ответила Анна. — На Выг. Брата ищу.
Демьян посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.
— Опасно там, — сказал он. — Люди там разные. И власть на них давят. Беглых ищут, смутьянов, староверов. Может, и твоего брата уже...
— Не говори, — перебила Анна. — Я должна сама узнать.
Демьян смотрел на неё, и что-то в его глазах изменилось — может быть, уважение, может быть, жалость.
— Я тоже туда иду, — сказал он. — Слышал, что в скитах прячут. Может, и меня приютят. Далеко ли ещё?
— Дня три, если быстро идти, — ответила Анна. — А ты? Выдержишь?
Он усмехнулся — горько, безрадостно.
— Куда денешься, — сказал он. — Выдержу.
Они пошли вместе. Демьян был слаб, часто останавливался, тяжело дышал, но шёл. Анна не торопила его, не показывала, что ей трудно. Она смотрела на него и думала о том, сколько таких, как он, бредёт по этим лесам — беглые, ищущие, потерянные. И о том, что её брат, может быть, такой же. Такой же худой, голодный, загнанный, но живой.
На четвёртый день, когда они уже приближались к реке Выг, лес стал меняться. Сосны стояли реже, появились лиственные деревья, берёзы и осины, и в воздухе запахло дымом — не лесным, не палым, а жилым, от избы или от скита. Анна ускорила шаг, Демьян едва поспевал за ней.
Вскоре показалась тропа, натоптанная, широкая, ведущая к воде. А там, на берегу реки, стояли избы — несколько, срубленных из толстого леса, с маленькими окнами, с крышами, крытыми тёсом. Над одной из изб виднелся крест — не восьмиконечный, как в никонианских церквях, а старый, с перекладиной под наклоном. Анна перекрестилась двуперстием, как учил её отец.
— Скит, — сказал Демьян. — Дошли.
Они подошли ближе. Из крайней избы вышла женщина в тёмном платке, с лицом суровым, изрезанным морщинами. Увидев их, остановилась.
— Кто такие? — спросила она строго. — Откуда?
— Из Заонежья я, — ответила Анна. — Брата ищу. Николай, дьяконов сын. Три года назад пришёл в скиты.
Женщина смотрела на неё долго, изучающе.
— Николай, — повторила она. — Есть такой. Жив. Только...
— Что? — Анна шагнула вперёд. — Что с ним?
— Жив, говорю, — ответила женщина. — Да только теперь он не Николай. Теперь он отец Никодим. Принял постриг. И от мира отрёкся.
Анна почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног.
— Отрёкся? — переспросила она. — От меня? От дома?
— От всего, — твёрдо сказала женщина. — Таков наш устав. Кто пришёл в скит — тот оставляет мир. И мир оставляет его.
Анна стояла, не в силах пошевелиться. Демьян молчал рядом.
— Я хочу его видеть, — сказала она наконец. — Хотя бы раз.
Женщина помолчала, потом кивнула.
— Подожди здесь, — сказала она и ушла в избу.
Анна ждала. Ждала долго, и каждое мгновение казалось вечностью. Лес шумел вокруг, река катила свои воды, где-то вдалеке кричала птица. Она чувствовала, как колотится сердце, как дрожат руки.
Из избы вышел человек. Молодой, лет двадцати, в чёрной рясе, с бледным, измождённым лицом, с длинными светлыми волосами, собранными под скуфейкой. Анна узнала его не сразу — слишком он изменился. Но глаза остались теми же — серыми, глубокими, с тем же странным, нездешним огнём.
— Коля, — прошептала она.
Он посмотрел на неё, и что-то дрогнуло в его лице. Но он не шагнул навстречу, не обнял. Стоял, сложив руки на груди, и молчал.
— Я искала тебя, — сказала Анна. — Три года. Отец умер. Просил передать благословение.
— Я знаю, — тихо ответил он. — Мне сказали. Я молился за него.
— Ты... ты не вернёшься?
Он покачал головой.
— Я здесь, сестра. Здесь мой дом. Моя вера. Мой путь.
— А я? — спросила она. — Я тебе кто?
— Ты моя сестра, — сказал он. — Но теперь ты — мир. А я от мира отрёкся.
Анна смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. Она хотела подойти, обнять, но не могла. Что-то между ними выросло — стена, которую она не могла преодолеть.
— Зачем же ты ушёл? — спросила она.
— Искал правду, — ответил он. — Нашёл. И теперь не могу её оставить.
Она стояла, смотрела на брата и не узнавала его. Перед ней был чужой человек. Чужой и близкий одновременно.
— Прощай, — сказал он. — Иди с Богом.
Он повернулся и ушёл в избу, не обернувшись.
Анна стояла, и слёзы застыли на лице. Демьян подошёл, взял её за руку.
— Пойдём, — сказал он. — Пойдём отсюда.
Она не ответила.
Всю обратную дорогу она молчала. Шла, не видя тропы, не слыша леса. Демьян шёл рядом, не тревожил её.
Когда они вышли к тому озеру, где встретились, она остановилась.
— Что мне теперь делать? — спросила она.
— Жить, — ответил Демьян. — Как жила. Как умеешь.
— А ты? Куда ты теперь?
— Куда-нибудь, — усмехнулся он. — Может, в город. Может, на юг. Может, с тобой, если не прогонишь.
Она посмотрела на него. В его глазах не было жалости, не было обещания. Было что-то другое — понимание.
— Пойдём, — сказала она.
Они пошли вместе.
Лес шумел за спиной, и в этом шуме слышалось что-то вечное, что-то такое, что останется после них, после всех, кто ищет правду и находит её.
Они шли молча, и молчание это было тяжелее, чем если бы они говорили. Лес, ещё недавно казавшийся Анне родным и понятным, теперь смотрел на неё чужими, настороженными глазами. Тени падали на тропу длинные, косые, и даже в белые ночи, когда солнце не уходило за горизонт, а только пряталось за дальние сосны, в лесу было темно и глухо, как в погребе. Анна шла, не разбирая дороги, не чувствуя под собой ног, и только рука Демьяна, которую он не выпускал, держала её в этом мире, не давая упасть.
Она думала о брате. О том, как он стоял на пороге скита, бледный, чужой, с глазами, которые смотрели сквозь неё, куда-то вдаль, где, наверное, был Бог. Она думала о том, что он сказал: «Я здесь, сестра. Здесь мой дом. Моя вера. Мой путь». И о том, как он повернулся и ушёл, не обернувшись. Она искала его три года, шла пешком через леса и болота, продала отцовскую икону, последнее, что было дорого, — и он даже не обнял её.
«Отрёкся от мира», — сказала тогда та суровая женщина. Отрёкся от неё. От сестры, которая растила его, когда отец слепнул, которая делила с ним последний кусок хлеба, которая молилась за него каждую ночь.
Анна споткнулась о корень, чуть не упала. Демьян подхватил её, поддержал, и они пошли дальше.
— Ты как? — спросил он. Голос его был хриплым, но в нём слышалась забота.
— Ничего, — ответила она. — Идти надо.
— Идти надо, — согласился он.
Они шли ещё день, потом другой. Лес редел, появлялись поляны, покосы, потом дорога стала шире, и на третьи сутки они вышли к деревне. Не к той, где жила Анна, а к другой, побольше, с деревянной церковью и лавкой. Здесь был тракт, и можно было нанять подводу до Заонежья. Но Анна медлила. Она не знала, что ждёт её там. Дом продан, коровы нет, отца нет. Соседи, наверное, уже забыли о ней. Да и нужна ли она кому-то?
Они остановились у постоялого двора, грязного, пропахшего кислой капустой и перегаром. Демьян раздобыл где-то краюху хлеба и крынку молока, поставил перед Анной. Она ела, не чувствуя вкуса.
— Не хочешь возвращаться? — спросил он, глядя на неё.
— Не знаю, — ответила она. — Не знаю, что там делать.
— А здесь? — спросил он. — Здесь что делать?
Анна подняла на него глаза. В его лице, измождённом, заросшем чёрной щетиной, было что-то такое, что заставляло её держаться. Не жалость, нет. Понимание.
— А ты? — спросила она. — Ты куда теперь?
Он усмехнулся, отвернулся.
— Думал, может, в скит податься. Говорят, там беглых прячут. А теперь... теперь не знаю. Может, и не надо.
— Почему?
— Увидел я твоего брата, — сказал он. — Понял: не моё. Я не такой. Я не могу от мира отречься. Мне мир нужен. Хоть какой.
Они помолчали.
— А ты? — спросил он. — Ты можешь?
— Не знаю, — ответила она. — Не думала об этом.
Ночью Анна не спала. Сидела на лавке у окна, смотрела на тёмное небо, на котором уже появились первые звёзды, и думала. Думала о том, что её жизнь кончилась в тот миг, когда брат повернулся и ушёл. Вся её жизнь — дом, забота о нём, надежда, что они будут вместе — всё это рассыпалось в прах. Что осталось? Дорога? Лес? Этот человек, беглый солдат, которого она встретила на тропе?
Утром она встала рано и вышла на крыльцо. Демьян уже был там. Он сидел на ступеньках, курил самокрутку, смотрел на дорогу.
— Я решила, — сказала Анна.
Он обернулся.
— Не пойду я домой. Нечего мне там делать.
— Куда же?
— Не знаю, — ответила она. — Может, в город. Может, в услужение пойду. Может, ещё куда.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— А я с тобой? — спросил он.
— А ты? — спросила она.
— Я беглый, — сказал он. — Если поймают — в Сибирь. Или того хуже. А с тобой... с тобой, может, и спрячусь.
— Со мной не спрячешься, — усмехнулась Анна. — Я сама как на ладони.
— А вместе, глядишь, и спрячемся, — ответил он.
Она не ответила, но он понял.
Они пошли на юг, к Онежскому озеру, а оттуда — к железной дороге. Демьян знал эти места, служил недалеко, в гарнизоне. Он рассказывал о казармах, о муштре, о том, как его били, когда он не мог выучить устав. Рассказывал, как бежал, как прятался в лесах, как голодал, как боялся каждого шороха. Анна слушала и думала о том, что её брат, наверное, тоже боялся. Только боялся не людей, а чего-то другого, что было в нём самом.
На пятый день они вышли к большой дороге. Здесь было людно — ехали телеги, шли пешие, и даже экипаж прокатил, с каким-то важным барином в цилиндре. Анна смотрела на всё это и чувствовала себя чужой. Она привыкла к лесу, к тишине, к одиночеству. А здесь было шумно, пыльно, людно.
— Дальше я один пойду, — сказал Демьян, когда они остановились у придорожного столба.
— Почему? — спросила Анна.
— Потому что здесь меня могут поймать. А тебе со мной нечего делать.
— А тебе? — спросила она. — Тебе что делать?
— Выживать, — усмехнулся он. — Как умею.
Она смотрела на него, и что-то в ней оборвалось. Не брат, так этот. Не этот, так другой. Все уходят. Все оставляют.
— Не надо, — сказала она. — Не уходи.
Он удивился.
— Зачем я тебе? Я беглый, бездомный, нищий.
— Зачем? — повторила она. — Не знаю. Но не уходи.
Он смотрел на неё долго, потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Пойдём вместе.
Они пошли на юг, держась тракта, но сторонясь больших сёл, где могли быть жандармы. Демьян знал, где можно переночевать, где есть вода, где лучше обойти. Анна удивлялась его знаниям, но не спрашивала. Она чувствовала, что он тоже что-то ищет, тоже не может найти своего места. И в этом они были похожи.
Через неделю они вышли к Онежскому озеру. Здесь, на берегу, стояла маленькая деревня, где жила старая знахарка, которую Анна знала с детства. Бабка Василиса была нелюдима, но к Анне всегда относилась хорошо.
— Ты? — удивилась старуха, увидев её на пороге. — А я думала, ты в скитах.
— Была, — ответила Анна. — Вернулась.
— А это кто? — спросила Василиса, глядя на Демьяна.
— Спутник, — сказала Анна. — Пустишь?
— Пущу, — ответила старуха. — Только смотри, чтобы люди не видели. А то наговорят.
Она пустила их, дала угол в сенях, накормила ухой, налила чаю с брусникой. Анна сидела за столом, пила чай, чувствуя, как тепло разливается по телу. Впервые за долгое время ей было спокойно.
— Что будешь делать? — спросила Василиса.
— Не знаю, — ответила Анна. — Может, здесь останусь. Помогу тебе.
— Помогай, — кивнула старуха. — А он? — она кивнула на Демьяна, который спал на лавке.
— Он со мной, — сказала Анна.
— Со мной, — усмехнулась Василиса. — Гляди, не накликай беду.
Анна не ответила.
Они остались. Демьян помогал по хозяйству, чинил избу, колол дрова. Анна ходила в лес за травами, училась у Василисы, как лечить хворь, как готовить настойки, как заговаривать кровь. Жизнь потихоньку налаживалась, но в душе у Анны было пусто. Она ждала. Чего? Не знала.
Однажды, в конце лета, когда дни стали короче и по ночам уже холодало, в деревню пришли жандармы. Их было двое, молодые, с наганами, с важными лицами. Они ходили по дворам, спрашивали, не видели ли чужих, не прячут ли беглых. Анна, увидев их, похолодела. Демьян в это время был в лесу.
— Не бойся, — сказала Василиса, когда жандармы ушли. — Ничего они не знают.
— А если узнают? — спросила Анна.
— Не узнают, — твёрдо сказала старуха. — Лес большой.
Демьян вернулся под вечер. Анна рассказала ему.
— Надо уходить, — сказал он.
— Куда?
— Не знаю, — ответил он. — Дальше. В лес. В скиты. Куда-нибудь.
— Нет, — сказала Анна. — Не пойду.
— Почему?
— Потому что брат там, — ответила она. — А я не хочу его видеть.
Он не спорил.
Они остались. Осень пришла рано, залила дождями, застудила ветрами. Анна почти не выходила из избы, сидела у печки, перебирала травы, думала. Думала о брате, о Демьяне, о том, что будет дальше.
Однажды к ней пришла Василиса.
— Ты, девка, не тужи, — сказала она. — Всё к лучшему.
— Как? — спросила Анна.
— А так, — старуха села рядом. — Брат твой нашёл своё. Ты своё ищешь. Он в Бога, ты в людей. Оба правы.
— Я никого не нашла, — ответила Анна.
— Найдёшь, — сказала Василиса. — Время придёт.
Анна не верила. Но ждала.
В ноябре, когда выпал первый снег, Демьян сказал, что уходит.
— Зимой не поймают, — сказал он. — А весной — поймают. Надо сейчас.
— Куда? — спросила Анна.
— На юг. В город. Может, работу найду. Может, устроюсь.
— А я? — спросила она.
— Ты... — он замолчал. — Ты оставайся. Тебе здесь хорошо.
— Хорошо, — повторила она. — А ты?
Он не ответил.
Утром он ушёл. Анна стояла на крыльце, смотрела, как он исчезает в снежной крупе. Хотела окликнуть, но не смогла.
Вернулась в избу, села к печке.
— Не плачь, — сказала Василиса. — Вернётся.
— Откуда знаешь?
— Чую, — ответила старуха. — Такие, как он, всегда возвращаются.
Анна ждала. Ждала всю зиму. Весной, когда снег сошёл и пошли ручьи, к ней пришла весть.
Письмо принёс проезжий мужик, передал из рук в руки.
*«Анна, — писал Демьян корявыми буквами, — я в Петрозаводске. Работу нашёл, на лесопилке. Хозяин хороший, не выдал. Жду тебя. Если хочешь — приезжай. Д.»*
Анна перечитала письмо несколько раз, спрятала за пазуху.
— Поеду, — сказала она Василисе.
— Поезжай, — кивнула старуха. — Твоё время пришло.
Она собрала узелок, попрощалась, перекрестилась на образа и пошла.
Дорога была дальняя, но теперь она шла не одна. С ней была надежда. С ней было письмо. С ней было то, чего не было у брата — будущее.
Продолжение тут
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :