Аня позвонила в четверг, посреди смены. Нина держала жгут на руке пациентки, в кармане завибрировало. Прижала ватку, сказала «держите крепче» и вышла в коридор.
— Нина Сергеевна! Не планируйте ничего на субботу после следующей! Мы вам такой подарок готовим!
— Аня, у меня день рождения только двадцать третьего.
— Вот именно! Мы с Костиком всё придумали. Вам ничего делать не надо, просто приходите. Всё, мне бежать, целую!
Нина вернулась к пациентке. Та сидела, зажав ватку, и смотрела укоризненно. На столе — ещё четыре направления до обеда.
Пятьдесят два через неделю. Она собиралась купить медовик в кулинарии, заварить чаю, включить что-нибудь старое. Людмила предлагала сходить в новую кофейню на Мира — может, и сходили бы. Вдвоём, тихо, без программы.
Вечером позвонил Костя.
— Мам, Аня кафе забронировала. «Берёзка», на Ленина. Человек пятнадцать. Твоих с работы, Людмилу, Женю, Веру Ильиничну.
Нина села на табуретку в прихожей. Тишка ткнулся носом в тапку.
— Костя, я не просила никакого кафе.
— Мам, ну не начинай. Она три недели это готовила. Хотела как лучше.
— Я бы хотела просто дома.
— Ну вот и Людмила будет. Только не дома, а нормально.
Нина хотела сказать — «дома» тоже нормально. Но в его голосе было это привычное: ну мам, ну давай без скандала. Она всю жизнь слышала этот тон — сначала от Виктора, теперь от Кости.
— Ладно. Во сколько?
— В шесть. Мам, тебе правда понравится.
Виктор умер четыре года назад. Инфаркт, на работе, за обедом. Пятьдесят два года — ровно столько, сколько ей сейчас. Это совпадение не давало покоя, хотя она никому не говорила.
Первый год она почти не помнила. Потом не то чтобы отпустило — привыкла. Тело привыкло, что рядом никого. Утром на одну чашку меньше. Вечером тишина не вместо разговора, а просто тишина.
На кружок керамики пошла два года назад, Женя с третьего этажа позвала. Чашки получались грубоватые, тяжёлые, глазурь ложилась неровно — но свои. На полке в кухне стояло штук восемь. Виктор бы сказал: «Нин, это кружки или гири?» — и пил бы из них.
Жизнь была устроена. Работа с восьми до четырёх, по четвергам кружок, по субботам рынок, вечером — сериал или книжка. Хватало. Не было пусто, не было тоскливо. Хватало.
С Аней было вежливо, но без тепла. Когда Костя привёл её знакомиться, Аня оглядела однушку, задержалась взглядом на полке с чашками: «А это что, хобби такое?» Не обидно — просто с таким удивлением, как спрашивают, зачем человек собирает магниты.
За последние полгода Аня стала звонить каждую неделю. «Нина Сергеевна, я вам ссылочку скину, сайт знакомств, приличный, для людей после сорока пяти». Нина удалила, не открывая. Аня через день: «Посмотрели? Ну хоть зайдите, там нормальные мужчины, не алкоголики!»
Костя ввернул при звонке: «Мам, Аня переживает. Говорит, ты совсем одна сидишь». Нина ответила: «Я не сижу, Кость. Я живу». Он вздохнул — вздох этот был точь-в-точь Викторов, когда тот не хотел спорить, но и соглашаться не собирался.
Могла бы тогда сказать прямо: не нужен мне никакой сайт знакомств, перестаньте. Не сказала. Потому что это было бы «раздувать». Нина всю жизнь старалась не раздувать. Иногда думала — может, зря.
В среду перед днём рождения Людмила на работе заглянула в процедурный:
— Нин, меня твоя Аня пригласила. Ты-то сама хотела?
Нина пожала плечами. Людмила всё поняла.
— Ладно, приду. Хоть рядом посижу. Если что — пнёшь под столом, уйдём покурить.
— Я не курю.
— Ну и что.
В четверг на кружке лепила ручку для новой кружки и думала, что надо было сказать «нет» сразу. В первом же разговоре. «Аня, спасибо, но я сама решу». Семь слов. Не сказала.
В субботу надела чёрные брюки и единственную приличную блузку. Постояла перед зеркалом — блузка была Викторова подарка, он покупал ещё на сорокавосьмилетие. Вызвала такси.
Кафе на первом этаже жилого дома. Внутри пахло кухней и чем-то цветочным из освежителя. Банкетный зал: столы буквой «П», на стене гирлянда «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ НИНА СЕРГЕЕВНА», шарики, из колонки — попса.
Аня выскочила навстречу, обняла крепко, будто не виделись месяц.
— Нина Сергеевна! Идёмте, вы во главе стола!
На стуле лежала подушка с надписью «Королева вечера». Нина села, потому что убирать при всех — глупо.
Людмилу увидела сразу — та подмигнула из угла. Женя рядом. Зоя Павловна из регистратуры, Света из соседнего кабинета — с ними здоровалась каждый день, но дальше «привет-пока» не заходило. Три бывшие коллеги, ушедшие ещё при Викторе, — Нина не виделась с ними года три, непонятно, где Аня раздобыла номера. Вера Ильинична в красной кофте, напротив, уже разговаривала одновременно со всеми. В углу — две Анины подруги, обе в телефонах.
Костя подошёл, поцеловал в щёку. Аня ходила между столами, фотографировала на телефон: «Зоя Павловна, улыбнитесь! Тамара, ближе к имениннице!» Была в своей стихии — организовала, значит, главная.
Тамара присела рядом: «Нин, ну как ты вообще? А по личному? После Вити-то?» Нина ответила: «Живу, Тамар». Тамара покивала — с таким сочувствием, от которого хочется встать и пересесть.
Через час Аня постучала вилкой по бокалу.
— Внимание, друзья! Хочу сказать тост за нашу именинницу.
Все повернулись. Аня стояла, выпрямившись. Бокал в руке, лицо сияющее.
— Нина Сергеевна — удивительная женщина. Сильная, терпеливая, всю жизнь работает, заботится о других. Но я скажу честно — мы с Костей видим, что последние годы она живёт как будто на паузе. Ей пятьдесят два, она красивая, здоровая — а сидит одна в квартире с котом и глиняными чашками.
— И я хочу поднять этот бокал за то, чтобы Нина Сергеевна наконец перестала прятаться от жизни! Чтобы открылась новому и — скажу прямо — нашла себе хорошего человека! Потому что такая женщина не должна быть одна!
Аня подняла бокал. Улыбка до ушей. Она правда верила. В каждое своё слово — верила.
Зал зашевелился. Захлопали. Вера Ильинична громко: «Правильно! Я ей давно говорю!» Тамара закивала. Зоя Павловна потянулась чокнуться. Даже Анина подруга оторвалась от телефона.
Людмила не хлопала. Смотрела на Нину — прямо, не отводя.
Нина сидела с бокалом. Улыбалась. Той улыбкой, когда лицо работает отдельно от остального. Подняла бокал, кивнула, пригубила. Вино было кислое, дешёвое.
Костя тоже хлопал. Для него это был тост — ну, добрые слова про маму, что такого.
Аня села, довольная. Костя обнял её за плечо. Нина подумала: интересно, он вообще слышал, что она сказала? Или просто — хлопали, и он хлопал.
Вынесли торт со свечами. Нина задула, все сфотографировали. Людмила под столом сжала ей руку. Нина сжала в ответ, и от этого стало только хуже — значит, не показалось, значит, и Людмила слышала то же самое.
Около девяти встала. Обняла Костю, обняла Аню. Та спросила: «Ну как вам?» Нина ответила: «Спасибо, Аня. Постаралась». И вышла на воздух.
Дома Тишка встретил в прихожей. Нина скинула туфли, переоделась, насыпала корм. Сидела на кухне, локтями на столе. Чай остывал.
Обидно — это лежало сверху, а под обидой сидело другое. Стыд. Аня при четырнадцати людях объяснила всем, что Нина — бедная одинокая женщина, которая прячется от жизни. Которую нужно спасти. И все кивали. И хлопали. И Костя хлопал.
Зоя Павловна, с которой она каждый день сидит в одном коридоре. Вера Ильинична, которая разнесёт по всему подъезду. Тамара, которая и так смотрела как на больную.
Она встала, вылила остывший чай, помыла чашку. Руки делали привычное, голова — нет.
Утром позвонила Косте. В девять, чтобы точно не спал.
— Мам, привет! Отдохнула?
— Костя, подожди. Я хочу тебе сказать. Я тебя люблю. Спасибо, что приехал.
— Ну, мам, конечно приехал.
— Подожди. Если Аня ещё раз решит за меня, какой у меня праздник, кого звать и как мне жить — я просто не приду. Никуда. Я не обижаюсь. Я так решила.
— Мам, ты серьёзно? Из-за тоста?
— Она при всех сказала, что я прячусь от жизни. При Зое, с которой я каждый день работаю. При Вере Ильиничне — та уже вчера вечером написала, спрашивала, нет ли у меня кого на примете.
— Мам, ну она от души! Три недели готовила! Кафе, людей обзванивала — а ты взяла и обиделась.
— Я не обиделась. Я сказала — решила.
— И что мне Ане говорить?
— Что хочешь.
Повисло молчание. Костя дышал в трубку. Нина ждала.
— Мам, ну ты загоняешься. Подумаешь, тост. Никто не запомнит.
— Вера Ильинична уже запомнила.
— Ну и что? Она от добра.
— Костя. Я всё сказала. Дальше — сам.
Нажала отбой. Положила телефон экраном вниз.
Костя не перезвонил.
Через три дня — Вера Ильинична.
— Нин! У меня сосед, Анатолий Петрович, помнишь, со второго? Вдовец, приличный. Я ему уже про тебя рассказала.
— Вера Ильинична, не нужно.
— Да погоди ты! Непьющий, руки золотые, пенсия нормальная!
— Не нужно. Всего доброго.
Положила трубку. Вот тебе и «никто не запомнит». Тост работал.
На работе Зоя Павловна стала здороваться иначе — мягче, с наклоном головы, как с больной. Раз сказала в коридоре: «Нин, у меня брат двоюродный, разведённый, если что». Нина отмахнулась. Зоя покивала — ну да, из гордости.
Людмила злилась:
— Ты должна была встать и уйти. Прямо после тоста.
— И что бы это дало?
— Хотя бы не сидела сейчас как виноватая.
— Я не виноватая. Я нормально живу. Просто теперь все решили, что ненормально.
Людмила помолчала.
— Сын-то звонил?
— Нет.
Костя не звонил две недели. Нина каждый вечер клала телефон на кухонный стол экраном вверх. Не пропустила.
По четвергам ходила на кружок. В ноябре начала делать маленькие пиалы — простые, без рисунка. Женя спрашивала, как дела. Нина отвечала: нормально. Женя не давила. За это Нина была ей благодарна больше, чем за что-либо за последний месяц.
Через две недели Костя позвонил.
— Мам, привет. Как ты?
— Нормально, Кость. Ты?
— Нормально. Ну ладно. Пока.
Ровный, сухой. Как будто галочку поставил — звонил. Нина положила трубку и пошла мыть посуду. Тишка сидел на подоконнике, смотрел во двор.
Тяжело было не от одиночества. От того, что сын обиделся. Наверняка Аня ему сказала: «Вот видишь, я столько сделала, а она». И он кивнул.
Звонки — раз в неделю. Воскресенье, вечер, две минуты. «Привет, нормально, пока». Аня не звонила вообще. Нина — тоже первой не набирала.
Декабрь тянулся. На работе — по тридцать прививок в день, к вечеру пальцы не разгибались. На кружке сделала три пиалы, одна треснула в обжиге. С Людмилой сходили в кино на какую-то комедию — Людмила смеялась, Нина — нет, но было нормально. Обычная жизнь. Та самая, которая, по Ане, была «паузой».
Иногда думала — позвонить, сказать: ладно, Кость, проехали. Один раз даже взяла телефон, нашла его имя. Положила обратно. Если сделать вид, что ничего не было, — через год будет то же самое. Только громче.
Нет.
В середине января, в субботу, зазвонил домофон.
— Мам, это я. Открой.
Нина нажала кнопку. Открыла дверь.
Шаги на лестнице. Костя поднялся, встал на площадке. В руке — пакет с коробкой. Один. Без Ани.
Стоял в дверях, переминался. Как в десятом классе, когда приходил после двойки.
— Мам. Чай поставишь?
Нина посторонилась. Он вошёл, разулся, поставил ботинки ровно — раньше всегда скидывал как попало. Достал из пакета торт «Прага», кулинарный — Нина узнала упаковку, тот же магазин, что на углу.
Включила чайник, достала тарелки. Костя сел на табуретку. Тишка прыгнул ему на колени, замурлыкал сразу, будто ждал.
Нина разрезала торт, придвинула кусок. Костя огляделся, увидел полку с кружками.
— Нормальные у тебя. Сама?
— Сама.
Он встал, снял последнюю — приземистую, чуть кривую, с неровной ручкой. Поставил перед собой. Нина налила ему чай. Себе — в склеенную, из первой партии.
Сидели. Тишка мурлыкал. Ни про Аню, ни про тост — ни слова. Костя рассказал, что на заводе запустили новую линию и начальник наконец ушёл в отпуск. Нина — что в процедурном обещали починить кран, который капает с сентября, и что она уже не верит.
Около шести он встал.
— Ладно, мам. Поеду.
— Давай, Кость. Аккуратнее там, гололёд.
Обнял — коротко, крепко. Ушёл в прихожую.
— Пока, мам.
— Пока.
Дверь закрылась. Шаги вниз по лестнице — всё тише, тише.
Нина вернулась на кухню. Убрала остаток торта в холодильник. Собрала тарелки, сполоснула. Взяла кружку, из которой пил Костя, — кривую, с неровной ручкой. Помыла, вытерла полотенцем. Поставила обратно на полку.