Мне позвонила Тамара в среду после обеда. Я разбирала накладные, телефон лежал на стопке папок.
— Нин, я тут Валю встретила, она говорит, ты теперь каждую субботу с внучкой сидишь. Тяжело, наверное?
Я убрала руку с клавиатуры.
— В смысле — каждую субботу?
— Ну Валя сказала, Кристина теперь по субботам ребёнка к вам привозит. На весь день. Типа постоянно.
Я сказала, что перезвоню, и положила трубку.
Кристина — падчерица, ей двадцать восемь. Дочь Серёжи от первого брака. Мы с Серёжей вместе семь лет, расписались пять. У Кристины муж Антон и дочка Соня, четыре с половиной года. Я Соню люблю. Когда она приезжает — радуюсь. Но радоваться и быть записанной в бесплатные няни — разные вещи.
Я набрала Серёжу на работу. Он ответил на третий гудок.
— Серёж, мне Тамара сейчас сказала, что Кристина всем рассказывает — Соня теперь по субботам у нас. Каждую субботу. Это что?
Он помолчал секунду.
— А, ну да. Кристинка звонила в воскресенье, когда ты на рынке была. Говорит, им с Антоном нужен один свободный день. Попросила, чтобы Соню по субботам к нам. Я сказал — конечно.
— Ты сказал «конечно»?
— Ну а что? Внучка приедет, побудет, вечером заберут. Тебе что, трудно?
Вот оно. «Тебе что, трудно.»
Он решил за двоих, пока я покупала картошку. Не позвонил, не написал, не спросил вечером. Просто решил. А Кристина уже успела рассказать Вале. А Валя — Тамаре. А я узнаю последняя.
Мне пятьдесят. Я работаю пять дней в неделю. К пятнице у меня гудят ноги, болит шея от компьютера, и единственное, чего я хочу, — это суббота. Не воскресенье, потому что в воскресенье я готовлю на неделю, стираю, глажу, навожу порядок. Суббота — мой день. Я сплю до девяти, пью кофе не торопясь, иногда еду к подруге, иногда просто сижу и ничего не делаю. Это «ничего не делаю» стоит мне пяти рабочих дней. А кто-то решил, что этот день мне больше не принадлежит.
Вечером я дождалась Серёжу. Он пришёл в семь, сел ужинать. Я села напротив.
— Серёж, я не согласна на каждую субботу.
Он жевал, не поднимая глаз.
— Нин, ну что ты начинаешь. Кристинке тяжело, Антон по субботам работает, ей нужен один день в неделю отдышаться. Мы же семья.
— Мы семья. Но в семье спрашивают. А тут мне просто сообщили.
— Я не сообщал, я забыл сказать. Какая разница.
— Разница в том, что ты ответил за меня, а я узнала от Тамары.
Он поднял глаза, и в них было раздражение. Не злость — усталость от разговора, который он считал ненужным.
— Ну позвони Кристинке, скажи сама. Я не понимаю, из-за чего сыр-бор.
Он доел и ушёл к телевизору. Для него разговор был закончен.
Я убрала тарелки, вытерла стол. Потом ушла в комнату и достала из сумки конверт. Два билета на электричку. На субботу. Мы с подругой Людой собирались за город, в маленький городок, где она раньше жила. Она давно звала, я наконец решилась. Билеты купила на прошлой неделе, и обратные тоже. Поездка на целый день, с раннего утра. Я ждала её как праздник.
В четверг вечером Кристина позвонила Серёже. Я слышала с кухни.
— Да, конечно. К девяти? Нормально. Нина дома будет.
Он зашёл на кухню.
— Кристинка в субботу Соню привезёт к девяти. Ты дома?
— Нет. Я еду с Людой. У меня билеты.
Он поставил чашку на стол чуть сильнее, чем нужно.
— Какие билеты, Нин? Ребёнка уже везут.
— Билеты я купила на прошлой неделе. А ребёнка записали ко мне без меня.
— Сдай ты эти билеты. Съездите в другой раз. Соня маленькая, ей бабушка нужна, а не твои прогулки.
Мои прогулки. Он так и сказал. Поездка, которую я ждала две недели, — прогулка. А целый день с чужим ребёнком — обязанность, которая главнее.
— Я не сдам билеты, Серёж.
— Ты серьёзно?
— Да.
Он вышел. Через минуту хлопнула дверь в спальне. Потом вышел снова.
— Ладно. Я позвоню Кристине. Но ты сама ей потом объяснишь, почему тебе внучка мешает.
— Мне внучка не мешает. Мне мешает, когда мои выходные расписывают за моей спиной.
Он ушёл звонить. Через стену я слышала обрывки: сначала мягко, потом резче, потом снова мягко. Вернулся через пять минут.
— Обиделась. Говорит, рассчитывала на тебя. Говорит, у них с Антоном в субботу дела, теперь некуда Соню деть.
— У меня тоже дела. И мне их тоже некуда деть.
— Нин, один день ты можешь пожертвовать?
— Один — могу. Каждый — нет. А она сказала всем, что каждую субботу.
Он сел на табуретку в коридоре. Посидел. Потом сказал тихо:
— Ты меня перед дочерью ставишь в дурацкое положение.
— А ты меня поставил в положение бесплатной няни. Без вопроса.
Мы больше не разговаривали до конца вечера.
В пятницу я пришла с работы и увидела в прихожей детский рюкзачок. Розовый, с зайцем. Сонин. Он стоял на табуретке у входной двери. В понедельник его здесь не было. Рядом лежал пакет: сменные колготки, футболка с единорогом, упаковка сока, печенье. Кристина завезла заранее, чтобы утром не таскать лишнее. Или чтобы я видела и передумала.
Я спросила Серёжу:
— Это откуда?
— Кристина заехала днём, оставила. На всякий случай. Вдруг ты передумаешь.
Рюкзачок стоял ровно, носом к двери. Как будто всё уже решено.
— Серёж, а вообще — как это началось? Я два раза посидела с Соней, когда Кристина попросила, и теперь это «каждую субботу»?
— Ну она подумала, что тебе не в тягость.
— Она не подумала. Она решила. А ты подтвердил.
Он встал.
— Ты всё усложняешь, Нин.
В пятницу вечером Кристина мне позвонила. Не Серёже — мне. Голос ровный, но с подтекстом. Она говорила долго: что ей тяжело, что Антон пашет шесть дней, что она не высыпается, что Соня по ней скучает и спрашивает, когда поедем к бабе Нине. Под конец сказала:
— Я думала, ты нас любишь и хочешь помочь. А ты из-за какой-то поездки не можешь один день побыть с ребёнком.
Она давила не на долг. Не на семейные правила. На любовь к Соне. Как будто любовь означает — отдай субботу и не возражай.
Я ответила:
— Кристин, я Соню люблю, и я рада её видеть. Но решения о моём времени принимаю я. Не папа, не Антон, не ты — я. Если тебе нужна помощь — ты звонишь мне и спрашиваешь. Не объявляешь. Спрашиваешь. И только когда я скажу да, это да. В эту субботу я занята. В следующую — созвонимся.
Тишина. Потом:
— Ну ладно. Как скажешь.
Без «спасибо». Тоном человека, которому отказали в чём-то само собой разумеющемся.
Серёжа весь вечер молчал. Не ругался, не спорил. Молчал так, чтобы я чувствовала себя виноватой. Я чувствовала. Но знала: если сдамся, через месяц рюкзачок будет стоять у двери каждую пятницу, а мои билеты будет некому покупать, потому что некуда станет ехать.
В субботу я встала в шесть. Серёжа спал. Душ, кофе, бутерброды в сумку, термос, книжка, тёплый шарф. Зашла в прихожую.
Рюкзачок стоял на табуретке. Розовый, с зайцем. Пакет рядом. Я сняла рюкзачок, поставила на пол у стены. Пакет — рядом. На табуретку положила свою дорожную сумку.
Серёжа вышел из спальни, когда я обувалась.
— Уезжаешь?
— Да.
— А если Кристина всё-таки привезёт Соню?
— Ты дома. Разберёшься.
Он стоял в дверях и смотрел так, будто я делаю что-то непоправимое.
— Кристина не простит, Нин.
Я застегнула куртку.
— Серёж, мне пятьдесят лет. Я работаю пять дней в неделю. У меня одна суббота. Одна. И я больше не буду оправдываться за то, что хочу её прожить так, как решу сама. Если Кристине нужна помощь — пусть спрашивает. Не объявляет. Спрашивает.
Он развернулся и ушёл на кухню. Я услышала, как щёлкнул чайник.
Вышла из подъезда. На улице было холодно и ясно. Мне было тяжело. Не радостно, не победно — тяжело. Потому что дома сейчас Серёжа думает, что я выбрала прогулку вместо семьи. А Кристина, наверное, уже рассказывает Вале, что мачеха отказалась от ребёнка ради развлечений.
Но я шла к электричке, и сумка на плече была моя, и день впереди был мой.