В субботу Нина достала из холодильника масло «Простоквашино», посмотрела на пачку, разрезала пополам ножом и положила одну часть в пакет-майку. Вторую убрала обратно. Геннадий стоял в дверях кухни, уже в куртке. Молчал. Нина не оборачивалась — слышала, как он дышит.
В пакет легли ещё полбатона белого, пачка гречки, два пакета молока «Домик в деревне», десяток яиц. Нина привычно проверила: яйца — целые, молоко — не вздутое. Руки делали сами. Двенадцать лет руки делали сами.
— Автобус в девять сорок, — сказала Нина, не поднимая головы.
Гена не ответил. Постоял, развернулся, ушёл в комнату. Дверь не закрыл — просто ушёл. Нина завязала пакет, поставила к порогу рядом со вторым, тяжёлым: там картошка, пять кило.
На кухонном столе лежала тетрадка в клетку — школьная, за двадцать рублей, обложка вся в кофейных пятнах. Нина открыла на последней исписанной странице. «Ноябрь: коммуналка Оле — 4 200, продукты — 7 400, лекарства (капотен, корвалол) — 680. Итого: 12 280». Октябрь — 11 900. Сентябрь — 13 100, потому что покупала Оле зимнее одеяло.
За три месяца — тридцать семь тысяч с лишним. Нина закрыла тетрадку. В спальне, в углу, у стены стояло ведро. Крыша текла третью зиму. Рабочие просили двадцать пять тысяч. Нина каждый раз считала и каждый раз не хватало.
На остановке было холодно. Декабрь, минус четырнадцать, автобус опаздывал. Нина стояла с двумя пакетами, в зимних сапогах, которым шёл седьмой год, — левая подошва треснула, заклеила «Моментом», держалось пока. Рядом женщина с коляской топталась, из коляски торчал красный комбинезон. Нина посмотрела и отвернулась. Света вчера прислала фото: Тёма в таком же красном, только с капюшоном. Улыбается, зубы через один. Четыре года скоро.
Автобус до Олиного дома — сорок минут. Нина ехала у окна, пакеты на коленях. Картошка давила бедро. За окном — серые пятиэтажки, заборы, гаражи, потом поле, потом опять пятиэтажки.
Оля развелась давно — ей было тридцать, Серёжка ушёл к другой. Вернулась к матери, поработала на почте, потом в ателье. Ателье закрылось. Оля не искала новое. Мать жалела, кормила, не гнала. А двенадцать лет назад, зимой тоже, в январе, мать позвонила: «Нинка, приезжай, Олька не ест. Совсем лежит». Нина приехала, забрала к себе на неделю. Откормила. Оля вернулась к матери. Нина стала возить продукты. Сначала раз в месяц. Потом каждые две недели. Потом каждую субботу. Привыкла. Оля привыкла. Мать привыкла. Когда мать умирала пять лет назад, позвала Нину, взяла за руку: «Присмотри за Олькой. Она ж не приспособленная». Нина кивнула. Рука у матери была жёлтая, тонкая.
Оля осталась в материной однушке. Тридцать два метра, стенка югославская, ковёр на стене. На полке за стеклом — мамина фотография: молодая, с химией, в кофте с люрексом. Оля не работала. Сначала — «после развода надо в себя прийти». Потом — «ателье закрылось, куда идти». Потом — «здоровье не то». Здоровье было — давление, как у половины посёлка. Нина проверяла сама. Сто тридцать на восемьдесят — рабочее, ничего страшного. Но Оля звонила: «Нин, что-то мне нехорошо», — и Нина ехала.
Пять лет назад Оля «почти устроилась» в аптеку. Рассказывала: собеседование, документы, «обещали перезвонить». Не перезвонили. Нина подозревала, что Оля не дошла до аптеки. Не спрашивала.
Автобус затормозил. Нина подхватила пакеты и вышла. От остановки до подъезда — три минуты, с картошкой — все семь. Подъезд пах кошками и батареями. Лифта нет, третий этаж. Нина поднялась, поставила пакеты у двери, перевела дух. Позвонила.
Оля открыла в халате и шерстяных носках. Волосы в хвосте, лицо бледное, припухшее.
— Привет, — сказала Нина. — Принимай.
— А масло привезла?
— Привезла.
Нина занесла пакеты на кухню, стала разбирать. Оля села на табурет и смотрела. Не помогала. Нина убрала молоко в холодильник — старый «Бирюса», гудел натужно, — поставила крупу в шкаф. На столе лежала розовая квитанция за ЖКУ: 4 380 рублей. Оля перехватила Нинин взгляд.
— Пришла вчера, — сказала Оля. — Я не знаю, где...
— Я оплачу, — сказала Нина.
Оля кивнула и отвернулась к окну. На подоконнике стоял засохший фикус в горшке с отколотым краем. Телевизор работал без звука — ток-шоу, женщины махали руками.
Нина сложила пустые пакеты, сунула в карман куртки. Зашла в комнату — фото на полке за стеклом, мама, молодая, с химией. Постояла, вышла.
— Я поеду. Автобус через двадцать минут.
— Уже? — Оля смотрела из кухни. — Посиди.
— Не могу. Гена ждёт.
— Ну ладно.
Нина зашнуровала сапоги, вышла. В автобусе на обратном пути было пусто. Ехала с пустыми руками. То же поле, те же гаражи, те же заборы.
В понедельник на работе Нина измеряла давление Тамаре Петровне — восемьдесят два года, приходила каждую неделю, жаловалась на шум в ушах.
— Сто сорок на девяносто, Тамара Петровна. Высоковато. Таблетки пьёте?
— Пью, пью. А толку.
Телефон в кармане халата завибрировал. Нина глянула — Оля. Не взяла. Дописала давление в карточку, отпустила Тамару Петровну, вызвала следующего. После приёма — шесть пациентов, два часа — перезвонила.
— Нин, тут квитанция... — Оля замолчала.
— Я ж сказала — оплачу. В четверг.
— Ладно. А то пени.
Нина положила трубку, убрала телефон. Из кабинета доврачебного приёма видно коридор — жёлтые стены, плакат про прививки, скамейка, на скамейке дед в ушанке. Нина сняла очки — аптечные, за двести пятьдесят рублей, правый глаз уже плыл, нужны были нормальные, в оптике в райцентре стоили восемь тысяч — протёрла подолом халата. На кармане халата — пятно от йода. Не отстирывалось уже полгода.
Вечером Гена пришёл с работы, положил на стол конверт. Зарплата — пятьдесят шесть тысяч. Нина пересчитала, отложила четырнадцать — на свою коммуналку за двушку и продукты. Отложила двенадцать — на Олину коммуналку и Олины продукты. Гена стоял рядом, видел. Ничего не сказал. Вышел на балкон курить. Щёлкнула зажигалка.
Осталось тридцать тысяч. Плюс Нинины тридцать восемь. Минус бензин на Генин «жигулёнок», минус лекарства — эналаприл, четыреста двадцать рублей в месяц, — минус телефон, минус мелочи по дому. Крыша подождёт.
В среду Света прислала: «Мам, в субботу Тёме 4. Приедете?» Нина ответила: «Приедем обязательно. Что подарить?» Света: «Машинку любую, он все любит». Нина показала Гене. Гена прочитал, кивнул. Первый раз за неделю кивнул не просто так.
В четверг Нина после работы зашла в «Детский мир» в райцентре. Вертела коробки, выбирала долго. Самосвал, жёлтый, с откидным кузовом — тысяча двести рублей. Спросила продавщицу:
— А она не развалится? Ему четыре, он швыряет всё подряд.
— Пластик крепкий, — сказала продавщица. — Берут хорошо.
Нина купила. Дома завернула в подарочную бумагу — оранжевую, с мишками. Положила на тумбочку в прихожей. Гена посмотрел и сказал:
— Выедем в семь. К десяти будем.
— Хорошо.
В пятницу Нина вернулась с работы, поставила греть суп. Достала из шкафа блузку — бордовую, единственную нарядную, надевала два раза в год. Повесила на дверцу, включила утюг. Телефон зазвонил.
— Нин, — голос Оли тихий, с придыханием, — что-то мне нехорошо. Голова кружится.
— Температура есть?
— Не мерила. Страшно одной.
Нина стояла с утюгом в руке. Пар шёл вверх.
— Давление мерила?
— Не мерила. Нин, приедь.
Нина поставила утюг на подставку. Посмотрела на блузку.
— Я приеду.
Гена вошёл на кухню, увидел Нинино лицо.
— Нин.
— Ей плохо. Я быстро.
Гена стоял у стола. Суп булькал.
— А завтра?
— Завтра поедем. Я проверю и вернусь.
Нина убрала блузку в шкаф. Надела куртку, вышла. Автобус в шесть тридцать — последний.
У Оли горел свет на кухне. Дверь не заперта — ждала. Нина вошла, разулась. Оля сидела на диване, ноги под себя, телевизор орал — программа про ремонт. На столике кружка с чаем, печенье «Юбилейное» в вазочке.
— Ну что? — Нина достала тонометр из сумки — свой, рабочий, носила с собой всегда. — Руку давай.
Оля протянула руку. Нина обернула манжету, накачала. Сто тридцать на восемьдесят. Пульс — семьдесят два.
— Нормальное давление, Оль.
— А голова?
— Ты ела сегодня?
— Утром чай пила. Не хотелось.
— Поешь — пройдёт.
Нина сложила тонометр. Посмотрела на кружку, на печенье, на телевизор. Оля подтянула колени к подбородку.
— Посиди, — сказала Оля. — Чаю попьём.
— Мне завтра рано вставать.
— К Светке едешь?
— К Тёме. День рождения.
— А, — сказала Оля. — Ну да.
Нина встала. Постояла. Не уходила. Оля переключила канал. Ещё раз переключила. Нина села обратно. Достала телефон, вышла в коридор.
— Доченька, не получается завтра. Оля заболела.
— Ладно.
Одно слово. Света повесила трубку. Нина стояла в Олином коридоре с телефоном в руке, смотрела на обои — бежевые, с полоской, кое-где отошли. Оля из комнаты крикнула:
— Нин, а хлеб привезла?
Нина убрала телефон. Зашла в комнату, села на стул. Оля щёлкала пультом. На полке за стеклом — мамино фото. Мама улыбалась, молодая, с химией, в кофте с люрексом.
Через два часа приехал Гена. Нина не звала — он сам. Позвонил в дверь. Оля открыла, отступила.
— О, Гена. Чай будешь?
Гена вошёл, не разуваясь. Посмотрел на Олю. На диван. На кружку. На телевизор. На Нину — та сидела на стуле, руки на коленях.
— Оля, — сказал Гена, — я один раз скажу. Ты здоровая женщина. Руки-ноги на месте. Нина тебе не мать.
Оля открыла рот. Закрыла.
— И ты сама это знаешь, — закончил Гена.
Нина не встала. Сидела, смотрела на свои руки. Руки сухие, потрескавшиеся — от антисептика, от мытья, от всего.
Оля схватилась за горло. Голос сел.
— Нин, ты слышишь, что он...
— Поехали, — сказал Гена Нине.
Нина встала. Взяла куртку с крючка. Оля стояла посреди комнаты в халате и шерстяных носках.
— Нина! — Оля шагнула к ней. — Ты ж обещала маме!
Нина застегнула куртку. Руки не слушались — в молнию попала только с третьего раза. Гена ждал у двери.
— Я позвоню, — сказала Нина.
— Нина!
Дверь закрылась. В подъезде пахло кошками. Гена шёл впереди, Нина за ним. На улице минус шестнадцать, небо чёрное. Гена открыл машину, завёл. Нина села. Ехали молча. Печка гудела, дворники скребли стекло.
Дома Нина разогрела суп. Ели молча. Гена доел, поставил тарелку в мойку.
— К Тёме поедем? — спросил.
— Завтра?
— Послезавтра. Позвони Свете.
Нина позвонила. Света взяла не сразу.
— Мы приедем в воскресенье. Можно?
Света помолчала.
— Можно.
Не «конечно». Не «ждём». Просто — «можно».
К Тёме приехали в воскресенье к обеду. Тёма схватил самосвал сразу, откинул кузов, загрузил кубики. Света разливала чай, не глядя на мать. К вечеру оттаяла — показала фотки из садика, рассказала про нянечку. Гена сидел с Тёмой на полу, строили гараж из конструктора. Когда уезжали, Света обняла Нину в дверях. Коротко, одной рукой.
В понедельник позвонила двоюродная сестра Валентина. Голос — как сирена.
— Нина, ты что творишь? Олька звонит, рыдает! Говорит, Генка ей нахамил!
— Он не хамил.
— А что это было?! Она ж сестра тебе!
— Валь, я не хочу это обсуждать.
— А куда ты денешься! Мать бы в гробу перевернулась!
Нина нажала отбой. Руки тряслись. Поставила чайник. Чайник зашумел. Телефон — снова. Тётя Зоя.
— Ниночка, я не ругаю. Просто переживаю. Мама твоя бы расстроилась.
— Я знаю, тёть Зой.
— Она ж младшенькая.
Нина молчала. Тётя Зоя тоже.
— Ну ладно. Ты подумай.
Повесила трубку.
Нина сидела на кухне. Чайник выключился, она так и не налила. Из крана капало — прокладку давно надо менять, руки не доходили.
Валентина звонила ещё три раза за неделю. Нина брала трубку и слушала. Не спорила. «Да. Нет. Я услышала.» Валентина кричала. Нина ждала, пока выдохнется, и клала трубку.
Оля позвонила во вторник, через четыре дня после того вечера. Голос обиженный, тихий.
— Нин, ты как?
— Нормально.
— А чего Гена так... Я ж ничего не...
— Оль, я потом позвоню.
— Ладно.
Нина не позвонила потом. Не в тот день.
В субботу Нина проснулась в пять сорок — как всегда. Лежала, смотрела в потолок. Гена спал, повернувшись к стене. В углу — ведро, пустое, крыша пока не текла, мороз держал. Нина встала, пошла на кухню. Открыла холодильник. Масло — целая пачка. Молоко. Хлеб. Нина закрыла холодильник.
Пакеты Оле она не собрала. Не объявляла. Не говорила Гене «я решила». Просто не достала пакет-майку, не разрезала масло, не сложила крупу. Сварила кашу, позавтракала. Гена вышел на кухню, увидел — на пороге нет пакетов. Посмотрел на Нину. Нина намазывала масло на хлеб. Целую пачку не резала.
Гена сел, налил себе чай. Ничего не сказал.
Квитанцию Олину Нина не оплатила. Ни в четверг, ни на следующей неделе. Тетрадку в клетку не открывала. Двенадцать тысяч остались на карте.
В конце декабря Гена нашёл рабочих — двое мужиков из соседнего посёлка. Двадцать пять тысяч за крышу. Нина отдала деньги без разговоров. Мужики шуровали наверху два дня, гремели, ушли. Ведро из спальни Нина убрала. На потолке осталось жёлтое пятно — высохнет.
В январе Нина купила очки. В оптике в райцентре. Семь тысяч восемьсот. Продавщица долго подбирала, Нина примеряла, щурилась, снимала. Выбрала в тонкой металлической оправе. Вышла на улицу, надела. Вывеска напротив — «Магнит» — читалась обоими глазами. Нина шла до автобуса и смотрела на номера домов, на ценники в витринах, на расписание. Всё было резким. Давно такого не было.
Каждое воскресенье в десять утра Нина набирала Олин номер. Гудки. Пять, шесть. Оля не брала. Нина нажимала отбой, убирала телефон. Шла ставить чайник.
Второе воскресенье. Гудки. Не взяла.
Третье. Гудки. Не взяла.
По субботам Нина просыпалась и первые секунды думала: надо собрать Оле. Потом вспоминала, что не надо. Вставала, шла на кухню. Масло, молоко, яйца — всё на месте. Варила кашу. Это не было легко. Руки помнили — сами тянулись к пакету-майке.
Валентина звонила в январе два раза, в феврале один. С каждым разом тише. В последний раз сказала:
— Ну смотри, Нина. Я тебя предупредила.
Тётя Зоя больше не звонила.
Февраль прошёл. Март начался. Снег потемнел, обмяк. С крыши — починенной — ничего не капало. Нина работала: приём, перевязки, направления, тонометр, карточки. После смены шла домой, заходила в «Пятёрочку» — хлеб, кефир, лук. Покупала на двоих. Привыкала к этой цифре.
К Тёме съездили в феврале ещё раз. Тёма показывал самосвал — целый, не сломался — грузил в кузов пластилин. Света варила пельмени, разговаривала нормально — про работу, про садик, про то, что хирург в детской уволился и теперь очередь на месяц. Нина слушала, мыла посуду после обеда. Гена с Тёмой смотрели мультик в комнате. Обычный день. Первая поездка за полгода, когда не надо было торопиться обратно.
Каждое воскресенье — десять утра — гудки.
Март. Четвёртое воскресенье. Нина сидела на кухне, телефон на столе. Десять ноль-ноль. Набрала номер. Гудок. Второй. Третий.
— Алло.
Нина сжала телефон.
— Оля. Как ты?
— Нормально. Устроилась кассиром.
Голос сухой, ровный. Без жалобы. Три слова.
Нина не спросила куда. Не спросила сколько платят. Сидела, держала телефон двумя руками. В трубке — тишина, Олино дыхание.
— Ну и хорошо, — сказала Нина.
— Ну ладно. Пока.
— Пока.
Нина положила телефон на стол. По лицу текло — она не вытирала. Гена вошёл, посмотрел. Ничего не спросил. Взял чайник, налил кипяток в кружку — «Лучшей маме», надпись давно выцвела. Поставил перед Ниной. Сел напротив.
Нина взяла кружку двумя руками. Горячая. Из крана капало — прокладку так и не поменяли.