Дарья Десса. Авторские рассказы
Пасхальный лук
Начать, пожалуй, стоит с того, что я агностик. Не воинствующий безбожник, который при виде кулича начинает цитировать Докинза и недовольно фыркать в сторону религиозных сооружений, а тихий, вялотекущий человек, который считает, что невозможно точно знать, существует ли Бог или другая высшая сила. Мне, в общем-то, все равно, кто там чем управляет наверху – бородатый старец на облаке, вселенский разум, похожий на перегревшийся процессор, или просто великая космическая пустота, подмигивающая звездами. Моя духовная жизнь долгие годы сводилась к тому, чтобы не наступить в лужу по дороге на работу и вовремя оплатить интернет.
Но мой муж – верующий. Настоящий, с крестиком под рубашкой, с бабушкой, которая постится так, что от нее начинает звенеть воздух, и с детской привычкой вставать на Пасху затемно, чтобы освятить корзинку с яичками и куличами. У него даже лицо в эти дни становится каким-то другим – мягче, что ли, словно он на пару миллиметров оттаивает от вечной городской мерзлоты. И я, глядя на него за неделю до праздника, вдруг почувствовала укол совести. Не тот укол, от которого хочется бежать в церковь и бить поклоны, а тот, который зудит где-то под левой лопаткой и нашептывает: «Ну сделай человеку приятно, не развалишься».
Я решила покрасить яйца. Господи, кто бы мог подумать, что это решение станет началом моего личного, локального, очень глупого апокалипсиса.
В детстве мы красили яйца с мамой. Это был ритуал, в котором не было места священному трепету, зато было много уксуса, газеты, расстеленной на столе, и моих пальцев, перемазанных всеми цветами радуги. Луковая шелуха, которую мама начинала копить еще с Рождества, ссыпалась в кастрюлю, и квартира наполнялась запахом вареного лука. Мне тогда казалось, что это слишком просто. Ну что за радость – коричневые яйца? То ли дело магазинные наборы: плёночки с кроликами, переводные картинки, блестки, которые потом неделями выковыриваешь из-под ногтей. Я мечтала о термоплёнке с изображением храма Христа Спасителя, которая при нагревании съеживалась и делала яйцо похожим на сморщенный фиолетовый кулачок.
В этом году, вооружившись взрослой решимостью, я отправилась на поиски краски. Представляла себе это просто: захожу в первый попавшийся супермаркет, беру коробочку с надписью «Пасхальный набор. Шесть цветов. Перламутр», расплачиваюсь и иду домой пить чай. Ха. Ха-ха. Не тут-то было.
Первый магазин встретил меня пустыми полками. Я подумала, что просто не там ищу. Отдел с крупами – нет. Отдел с консервами – тоже. Прикассовая зона, где обычно лежит всякая сезонная ерунда вроде бенгальских огней и пластиковых масок на Хэллоуин, – тоже нет. Я подошла к кассирше.
– А где краска для яиц?
Она подняла на меня глаза, и в них промелькнуло что-то среднее между сочувствием и презрением.
– Девушка, – сказала она тоном, которым сообщают о начале войны. – Вы с луны упали? Ее еще в среду разобрали. Всю. Подчистую.
Я хмыкнула и подумала: «Ладно, конкуренцию никто не отменял. Город большой, магазинов много. Нет в одном месте, отыщется в другом». Какой же наивной я оказалась! Второй магазин. Третий. Четвертый. Начала вести счет. На седьмом супермаркете, когда мои ноги уже гудели от асфальта, а в голове начала формироваться теория заговора, поняла масштаб бедствия. Краски не было нигде. Вообще. Никакой. Ни жидкой в пузырьках, ни в таблетках, шипящих как аспирин, ни в дурацких пакетиках с порошком, который потом въедается в эмаль кастрюли навечно. Исчезла. Испарилась. Словно кто-то ночью объехал город на грузовике и скупил все красители, чтобы устроить гигантский перформанс по окрашиванию всех яиц Москвы разом.
И тут мой мозг, воспитанный в эпоху дефицита гречки и сахара, начал судорожно перебирать «народные средства». Каркаде! Чай из суданской розы дает благородный серо-синий цвет, похожий на предгрозовое небо. Или свекла – будет грязно-розовое. Или куркума – желтое, как цыпленок.
Я кинулась искать каркаде. И вот тут началась вторая фаза моего погружения в бездну. Каркаде тоже не было. Его смели вместе с краской. Видимо, по той же логике, по которой в начале пандемии сметали туалетную бумагу и имбирь. В воздухе витал какой-то древний, пещерный страх остаться без цветных яиц. Страх, который не поддается логике. Казалось, что если не покрасишь яйца, то Пасха не состоится. Или всё-таки состоится, но как-то неправильно, без блеска, без торжества, просто как очередной воскресный день без чего-либо примечательного.
Я выдохнула. Ну ладно. Луковая шелуха. Старая добрая классика. Коричневый цвет: осени, детства, бабушкиного комода. Не хотела ее брать именно из-за ее простоты. Мне казалось, что я, взрослая женщина с высшим образованием, могу позволить себе нечто более изысканное, чем отходы от чистки лука. Но жизнь, как обычно, посмеялась над моим снобизмом.
Я подошла к овощному отделу в очередном магазине. Лоток, где обычно высилась гора золотистого, шуршащего лука, зиял черной пластиковой пустотой. Даже потрогала дно рукой – вдруг завалялась одна-единственная, кривая, проросшая луковка, которую отвергли покупатели. Пусто. Как в моей душе в тот момент.
Пошла в следующий магазин. Там лук был. Но в каком виде. Он лежал на полке совершенно голый. Розоватые, глянцевые, словно обритые налысо рекруты, луковицы источали едкий, слезоточивый запах обиды. Их раздели. Кто-то подошел к прилавку, аккуратно, не повреждая саму луковицу, снял с них всю шелуху и ушел. Оставив после себя это овощное издевательство. Я смотрела на лысые, скользкие шары и чувствовала, как внутри начинает скрестись нехорошее предчувствие.
В следующем магазине я застала это. Услышала их раньше, чем увидела. Звук был такой, будто стая голодных чаек дерется за выброшенную на берег рыбу. Пронзительный, визгливый, с хрипотцой. Завернула за стеллаж с макаронами и замерла. У ящика с луком происходило побоище. Три женщины разного возраста и комплекции, но с одинаковым, совершенно безумным блеском в глазах. Они не просто выбирали лук, а воевали за него. Одна, в сером пуховике, похожем на кокон моли, выхватывала луковицы из рук другой и с яростью, достойной античной богини мщения, сдирала с них верхний слой. Шелуха летела во все стороны, словно конфетти на параде безумия. Она падала на пол, смешиваясь с грязью от ботинок, и женщины, не гнушаясь, нагибались и подбирали эти мокрые, грязные ошметки с кафеля.
– Отдай, дура! – кричала одна, дергая за хвостик особенно крупную луковицу, которую вторая прижимала к груди, как младенца.
– Я первая взяла! – визжала вторая, и ее лицо покрылось пятнами, цветом как раз напоминавшими ту самую вожделенную луковую шелуху.
– Да ты на нее только посмотрела, а я уже в руках держу! – вклинилась третья, самая шустрая, и ловким движением фокусника выудила луковицу прямо из пальцев соперницы.
Они толкались локтями, пихались бедрами. Их сумки, набитые голыми луковицами, били друг друга по ногам. И самое страшное – они смеялись. Это был не веселый смех, а истерический, надрывный хохот, перемежающийся матом и причитаниями: «Да простит меня Господь!» Дамы просили прощения у Бога прямо в процессе совершения греха овощного грабежа. Это было великолепно в своей чудовищности.
Я стояла и смотрела на это, прижав к груди пустую корзинку. В моей голове крутилась только одна мысль: «Господи, если ты есть, сделай так, чтобы они меня не заметили». Мой агностик внутри сжался в комочек размером с горошину и тихо скулил. Я, конечно, видела в жизни всякое: драку за скидочные сапоги на новогодней ярмарке; как люди штурмуют поезд в час пик. Но драка за лук ради покраски яиц – это был новый, неизведанный уровень человеческой экзальтации.
Я медленно попятилась, стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать хищниц. У меня было чувство, что если сейчас окажусь рядом с заветным ящиком, они порвут меня на тряпки и используют волосы для придания яйцам оригинальной текстуры. Энергетика злобы и неадекватности висела в воздухе плотным облаком. От него першило в горле сильнее, чем от самого едкого лука. Это была злоба не на жизнь, а на то, что праздник вот-вот, а яйца белые. Страшная, иррациональная злоба хозяйки, которая боится ударить лицом в грязь перед родственниками.
Я развернулась и ушла, оставив этих валькирий дочищать остатки луковой шелухи с пола. Шла по улице, и меня потряхивало. Три проклятых часа моталась по городу в поисках того, чем можно покрасить куриный эмбрион в твердой упаковке. Три часа жизни, которые могла бы потратить на чтение книги, на сон, на бесцельное листание ленты в телефоне. Но нет, ухлопала их на луковый квест.
Поднялась в квартиру. Скинула ботинки. Налила себе кружку чая. На столе в вазочке стояли белые яйца. Обычные, сваренные вкрутую. Они смотрели на меня своей белизной, и в этом мне почудился укор. «Ну что, – говорили их гладкие бока, – не нашла краску? Не смогла? А муж-то ждет чуда».
Я села на табуретку и уставилась на них. Белые. И ладно. Честное слово. В тот момент осознала простую вещь: не настолько люблю этот праздник, чтобы ввязываться в драку с неадекватными тетками в супермаркете. Не настолько верующая, чтобы вырывать из чьих-то рук грязную луковицу, рискуя получить в глаз.
Муж пришел вечером. Уставший, но с той самой мягкой улыбкой. Он посмотрел на стол, на белые яйца в вазочке, потом на меня. Я сидела с лицом человека, пережившего бомбежку.
– А где цветные? – спросил он осторожно.
– Их нет, – сказала голосом, не терпящим возражений. – В этом году у нас концептуальная Пасха. В стиле минимализм. Яйца символизируют чистоту помыслов и отказ от потребительского безумия. Разбивать их будешь с благоговением.
Супруг помолчал секунду. Потом хмыкнул, взял яйцо, стукнул его о край стола и начал чистить.
– Сойдет, – сказал он несколько секунд спустя с набитым ртом. – Даже вкуснее без этой химии. И руки потом не надо отмывать полдня.
Тут я чуть не расплакалась от облегчения. Потому что, оказывается, весь этот ад с луком, с драками, с поисками каркаде и пропавшей краской – он был нужен только мне самой. Чтобы почувствовать себя «правильной» женой. А ему, по большому счету, было глубоко фиолетово, какого цвета скорлупа, которую он выбросит в мусорное ведро через пять секунд.
С тех пор крашу яйца только в том случае, если краска сама упадет мне на голову в магазине. Ну, или если луковая шелуха накопится сама собой за зиму, без драк и кровопролитий. Но в магазин перед Пасхой больше ни ногой. Потому что там, в овощном отделе, до сих пор, наверное, живут те три женщины. Они уже перешли на подножный корм, питаются сырым луком и охраняют свои залежи шелухи, как драконы золото. И да простит меня Господь, но я им не завидую. Совсем.