Дарья Десса. Авторские рассказы
Ушастый укротитель
Военный гарнизон, о котором пойдет речь, на картах генерального штаба обозначался невнятным пунктирным прямоугольником с гордой аббревиатурой, расшифровка которой у местного контингента вызывала исключительно зевоту и желание закурить вне графика. Это была та самая точка на глобусе, где зима длится одиннадцать месяцев, а двенадцатый местные старожилы между собой называют «прохладным августом, когда снег перестает быть колючим и превращается просто в мокрый цемент».
Основу личного состава составляли сержанты. Это были не те глянцевые бравые парни из учебных фильмов, а люди, чьи лица давно приобрели цвет и фактуру дубленой оленьей кожи, а словарный запас сузился до размеров, необходимых для отдачи команд метели и собакам. Рядовые срочники забрасывались сюда редко, словно семена экзотического растения на грядку с мерзлотой – вроде и живое, но непонятно, зачем оно тут оказалось. И когда на очередной «вертушке», пахнущей керосином и обреченностью, прибыло пополнение в лице одного-единственного бойца, в части произошло коллективное замедление мыслительного процесса.
Новобранец стоял на плацу, если эту утоптанную до состояния алмазной крошки площадку можно было так назвать, и вид имел абсолютно неуставной. Ростом он был чуть выше сугроба, но значительно уже. Шинель висела на плечах так, словно он украл ее с чужого пугала, а шапка-ушанка, завязанная на макушке, создавала иллюзию того, что уши бойца пытаются улететь в стратосферу отдельно от головы. И улыбался он так, будто его только что просветили рентгеном и сказали, что внутри он состоит не из кишок, а из карамели.
Командир части, майор Топтунов, мужчина, чья печень уже много лет вела неравный бой с местным климатом и этиловым спиртом, долго смотрел на это чудо. Он не матерился вслух, а делал это внутри. То был особый вид беззвучной брани, когда губы сжаты в нитку, а воздух над головой командира едва заметно плавится от температуры невысказанных эпитетов в адрес военкомата, который прислал сюда ребенка вместо солдата.
– Чебурашка, – тихо выдохнул майор, и кличка прилипла к бойцу прочнее, чем иней к металлическим скобам ангара.
Встал вопрос трудоустройства. На кухню? Там и без того колдовали два близнеца-алкаша из местных поваров, и третий персонаж с габаритами спичечного коробка просто сломал бы их хрупкий экологический баланс: кто-то бы обязательно упал в котел с кашей, и скорее всего, это был бы Чебурашка. На расчистку территории? Майор перевел взгляд на сугроб, подпиравший окно КПП, потом на бойца. Второй проигрывал первому в габаритах с разгромным счетом. Сугроб выглядел убедительнее.
Оставался последний форпост, куда обычно ссылали провинившихся, уставших от жизни или тех, кого хотелось списать по состоянию здоровья, не прибегая к услугам военной прокуратуры. Псарня. Два десятка служебно-сторожевых собак. Зверюги, специально выведенные для того, чтобы охранять секретные объекты от медведей, снежных людей и редких заблудившихся пьяных геологов. Это были преимущественно кавказские овчарки и помеси, напоминающие результат скрещивания бетонной плиты с шерстью. Каждая особь весила килограмм под восемьдесят живого, недружелюбного веса и обладала пастью, способной перекусить лыжную палку, не заметив разницы между деревяшкой и костью.
Расчет командира был тонок, как проволока на мине-растяжке. Либо ушастый боец, осознав глубину своего несоответствия суровой действительности, запросится в госпиталь с нервным срывом и отправится дослуживать в архив где-нибудь под Калугой. Либо... ну, второй вариант майор предпочитал не додумывать, чтобы не писать потом длинную объяснительную на тему «Почему от солдата осталась только одна портянка и кусок ремня».
Однако, вопреки всем законам биологии и течения времени, Чебурашка, услышав приказ, не побледнел и не упал в обморок. Он просиял. Его уши, казалось, совершили взмах, и, издав звук «Ы-ы-ы!», боец исчез в направлении собачьей казармы с энтузиазмом человека, которому предложили бесплатную экскурсию на шоколадную фабрику с возможностью дегустировать все, что понравится.
Первая неделя прошла в режиме тревожного ожидания. Сержанты, попивая вечерний чай с тушенкой, прислушивались к звукам с псарни. Они ждали лая, перемежающегося хрустом человеческих менисков. Но оттуда доносилась странная, гнетущая тишина. Только иногда ветер доносил обрывки какого-то тихого, утробного ворчания, больше похожего на мурлыканье раскочегаренного трактора.
Прошло два месяца. Чебурашка не только выжил, но и выглядел... как обычно. Глупо и счастливо. А вот собаки изменились. Радикально.
Первым тревогу забил сержант Рыков, мужик с руками, похожими на две дюралевые лопаты. Он вышел на плановое патрулирование с кобелем по кличке Буран. Пёс был вожаком стаи и слыл существом, способным обидеться на ветер и прокусить насквозь дверь «Урала». Рыков привычно дернул поводок, поторапливая зазевавшегося пса. И тут произошло невообразимое. Буран не просто затормозил всеми четырьмя лапами, прочертив борозды в насте. Он развернул свою косматую башню размером с ведро и издал звук. Это оказался не рык. Это была возмущенная отрыжка обиженного пенсионера.
– Ты чё, скотина? – опешил Рыков. – Фу! Рядом!
Буран фыркнул, чихнул в лицо сержанту облаком пара и пошел дальше, но шел он так, словно делал величайшее одолжение, волоча за собой не сержанта, а надоевшую тележку из супермаркета.
Жалобы посыпались градом. Оказалось, что вся свора обнаглела. Псы перестали брать корм из рук, а требовали, чтобы миску ставили аккуратно, не стукая о пол. Любая грубая команда, отданная командным рыком, натыкалась на стену собачьего игнора.
Псины отворачивались. Нет, вы понимаете? Кавказская овчарка не рычала в ответ, не скалилась. Она демонстративно отворачивала морду, как примадонна, которой подали несвежие цветы. Зато когда на горизонте появлялась щуплая фигурка Чебурашки с охапкой грязных подстилок, вольер взрывался феерией радости. Двадцать тонн шерсти, клыков и мышц превращались в стаю гигантских, слюнявых, вихляющихся существ. Они пищали. Пищали! Взрослые кобели, чей лай мог вызвать сход лавины в соседнем ущелье, издавали тонкие, унизительные звуки, похожие на скулеж щенка таксы, увидевшего миску.
Это было невыносимо. Консилиум в курилке постановил: «Чебурашку надо прищучить. Он там колдует, или еще что похуже. Надо показать, кто в этой тундре альфа-самец».
Придумали подлянку, достойную армейского юмора – тупую, бессмысленную и невыполнимую. Вызвал майор Топтунов Чебурашку в каптерку. Вид у старшего офицера был свирепый, даже пуговицы на кителе поблескивали агрессивнее обычного.
– Боец, – начал майор, барабаня пальцами по столу. – Ты что же это, едрить твою за ногу, устроил?
Чебурашка захлопал глазами, и майор на мгновение испугался, что взмахи ресниц сейчас создадут сквозняк.
– Я?.. – пискнул боец.
– Ты! – рявкнул майор. – Я у тебя спрашиваю, как у ответственного лица... Почему у собак зубы не чищены?!
В комнате повисла пауза, которую можно было резать штык-ножом и намазывать на хлеб. Чебурашка, который судорожно перебирал в голове устав и свои недавние грехи (вроде той крошки от печенья, упавшей за тумбочку), побледнел. Даже его уши, казалось, увяли на пару сантиметров.
– Виноват, товарищ майор, – прошептал он с такой искренней скорбью, будто его обвинили в умышленном развитии кариеса у всего собачьего поголовья. – А… зубной пастой с фтором чистить или обычным зубным порошком?
Майор поперхнулся табачным дымом. Он не ожидал такого разворота. По плану боец должен был зарыдать и сознаться в некомпетентности.
– Чем хочешь, лопоухий! Хоть толченым кирпичом! – нашелся майор. – Но чтобы через три дня доложил. Выполнять! Кругом!
Три дня часть наблюдала угасание Чебурашки. Он ходил по расположению с выражением лица человека, вычисляющего в уме орбиты спутников Юпитера для того, чтобы понять, какую марку зубной щетки купить крокодилу. На ужин он не притронулся к макаронам по-флотски, что было расценено как симптом предсмертной депрессии. Сержанты даже забеспокоились – перегнули, мол. Человек с ушами такими печальными – это не к добру. Когда Чебурашка запросился в увольнительную в поселок, его отпустили без лишних слов. Старшина только хмуро пересчитал ему пальцы на руках перед выходом, словно прощаясь с ними навсегда. Пальцы были на месте, чистые, но тряслись от нервного напряжения.
Вернулся Чебурашка на следующее утро, и контраст был оглушительным. Если вчера это был увядший одуванчик, то сегодня боец сиял, как новый гальюн на адмиральском крейсере. От него веяло уверенностью и запахом... клубники? Всем показалось, что это просто случайность.
Любопытство сгубило кошку, но армейских сержантов оно заставляло действовать безрассудно. Делегация из трех наиболее отмороженных бойцов во главе с самим майором Топтуновым отправилась на псарню для инспекции.
То, что они увидели в крайнем вольере, заставило майора сначала попытаться снять шапку, которой на голове не было, а потом долго и беззвучно открывать и закрывать рот, хватая морозный воздух, словно выброшенная на лед рыба.
Картина была эпической.
Здоровенный кобель по кличке Гюрза – экземпляр, чья голова напоминала постамент для памятника, – стоял на четырех лапах, вытянув шею. Его пасть, способная вместить голову взрослого барана целиком, была широко разинута. Он не рычал. Он жмурился. С таким видом, с каким посетитель SPA-салона ждет, пока мастер сделает ему расслабляющий массаж десен.
Над этой разверстой бездной, полной устрашающих клыков, колдовал Чебурашка. В руках у него была обыкновенная пластмассовая зубная щетка, купленная в поселковом сельпо, с нарисованным на ручке веселым зайцем. Розовая пена, благоухающая синтетической земляникой, стекала по черным губам Гюрзы. Чебурашка, которому даже не нужно было наклоняться (рост позволял работать с пастью, задранной вверх), старательно тер щетиной здоровенный клык, приговаривая:
– Вот тут у нас налет... Ай, какой хороший мальчик, потерпи. Сейчас будет свежее, как в рекламе.
Позади Гюрзы выстроилась очередь. Неорганизованная, но терпеливая. Там переминались остальные обитатели псарни. Огромные туши толкались боками, поскуливали, но не дрались. Они следили за процессом. В их мутноватых от снега и ветра глазах читалось священное нетерпение туристов, ожидающих прикоснуться к таинственному артефакту. Когда скрипнула дверь, и в проеме нарисовались три суровые фигуры в бушлатах, идиллия треснула.
Гюрза, не закрывая пасти, скосил один глаз на вошедших. Его второй глаз остался прикован к щетке. Но даже этот один глаз выражал такую степень презрения к человечеству, прервавшему гигиеническую процедуру, что у сержанта Рыкова, того самого, что дергал поводок, непроизвольно дернулся кадык.
Собаки, стоящие в очереди, синхронно, как по команде «Равняйсь!», повернули головы в сторону вошедших. Послышалось коллективное ворчание низкой частоты, от которого завибрировали стекла в рамах. На человеческий язык это переводилось примерно так: «Уважаемые, закройте дверь с обратной стороны. Тут люди культурным делом заняты. У нас очередь, между прочим».
Все застыли. Чебурашка, наконец, заметил начальство. Он радостно осклабился, показав свои собственные, далекие от идеала зубы, и выпрямился, смахивая пену с рукава.
– Товарищ майор! – звонко отрапортовал он, перекрикивая утробное гудение очереди. – Ваше приказание выполнено! Докладываю: зубы чистим. Мятная паста личному составу собак не нравится, они от нее чихают и плюются. Пришлось брать детскую, с клубничным вкусом. Она дешевле, и запах приятный. Разрешите продолжать, а то у нас Гюрза уже полчаса стоит с открытым ртом, у него скулы сводит!
Майор Топтунов пожевал воздух. Он хотел сказать что-то про нарушение формы одежды, про неуставные взаимоотношения, про то, что в армии зубы чистят только лошадям, да и то по большим праздникам. Но слов не было. Абсолютная, вакуумная тишина в голове. Он смотрел на эту очередь из лохматых монстров, каждый из которых с удовольствием бы перегрыз горло любому медведю, но при этом покорно ждал, когда его угостят клубничной пеной из рук солдата, который сам едва дотягивал до холки этим псам.
– Х-хорошо, – выдавил из себя майор. – Продолжайте.
Он развернулся и вышел. Походка его была деревянной, словно он заново учился ходить. Сержанты, семеня следом, не проронили ни звука, пока не дошли до КПП. Там они молча закурили одну сигарету на троих, пуская дым в белесое небо, и думали о тщете бытия и о том, что какие-то фундаментальные законы мироздания сегодня дали трещину.
С того дня Чебурашку уважали. Нет, не боялись, а именно уважали. К его мнению прислушивались даже бывалые сержанты, хотя сам он мнения никогда не высказывал, только глупо улыбался. Но когда в расположение заходил кто-то чужой, и суровый Буран приподнимал верхнюю губу, демонстрируя белоснежные клыки, пахнущие клубникой, всем становилось ясно: гарнизон под надежной защитой. Уровень кариеса на объекте снизился до нуля, а авторитет ушастого солдатика взлетел до небес. И никто больше не смеялся над тем, что человек может быть ростом с веник. Ведь веник – штука бесполезная, а этот смог договориться с теми, кто рычит даже на полярное сияние.
До самого дембеля Чебурашка так и проходил в «собачьих парикмахерах». И когда пришло время уезжать на «большую землю», псы выли. Выли по-настоящему, тоскливо и страшно, заглушая даже вой метели. Потому что впереди их ждали сержанты с сухим кормом, отсутствие утреннего массажа десен, а главное – никакой человеческой ласки.