Автосервис пах соляркой и чужими судьбами. Слава, рыжий механик в промасленном комбинезоне, открыл бардачок и присвистнул.
— Хозяйка, тут телефон. Ваш?
Алла взяла его двумя пальцами, как берут чужое. Небольшой, тёмно-серый, без чехла. Задняя крышка чуть поцарапана с угла. Экран тёмный.
— Нет, — сказала она. И убрала в сумку.
Виктор обычно сам пригонял машину на техосмотр. За восемнадцать лет, что они вместе, Алла сделала это, кажется, первый раз. Просто так получилось: он уехал в Екатеринбург в понедельник, техосмотр был назначен на вторник, перенести не вышло. «Отгони сама, ладно? Там несложно», — написал накануне в сообщении. Она и отогнала.
В маршрутке домой держала сумку на коленях. Телефон лежал на самом дне, под кошельком и рулоном ниток, который она таскала с ателье уже месяц. Не доставала. Просто знала, что он там.
Дома поставила чайник. Достала телефон. Положила на стол перед собой.
Экран не реагировал на касание, заряд, видимо, сел. Алла нашла среди своих зарядников один, который подошёл, и воткнула в розетку. Телефон вздрогнул и показал пустой значок батареи.
Она налила чай и пошла в ателье. До пяти вечера принимала заказы, делала примерку платья для свадьбы, дважды переругалась с поставщиком фурнитуры. Работа. Обычный день.
Дома телефон лежал на том же месте. Заряженный. Экран по-прежнему тёмный, но значок батареи уже показывал сорок процентов.
Алла сняла пальто. Повесила на крючок в прихожей, рядом с его курткой. Куртка висела с пятницы, с тех пор как он уехал. Она проходила мимо неё несколько раз в день и не замечала. А тут заметила.
Прошла на кухню. Взяла телефон.
Экран попросил пин-код. Четыре цифры.
Алла постояла минуту. Набрала год их свадьбы. Не подошёл. Год рождения дочери. Тоже нет. Постояла ещё. Набрала год, когда они купили машину. Этот Витька любил, говорил: «Первая настоящая взрослая покупка». Экран открылся.
Обои. Мальчик на рыбалке. Лет двенадцать, в оранжевом жилете, держит удочку двумя руками и смотрит не в камеру, а на поплавок. Сосредоточенное лицо. Светлые волосы торчат из-под панамы.
Алла поставила телефон на стол лицом вниз.
Налила воды из-под крана и выпила стоя, у раковины.
Она не думала об измене. Конечно, мысль прошла, как проходит сквозняк, когда открываешь форточку, и сразу куда-то уходит. Нет. Это было другое. Что-то, у чего не было слова.
Виктор пил чай только с сахаром, два куска. Всю жизнь. Три года назад вдруг стал пить без. Она спросила раз, он сказал:
— Слежу за весом.
Она приняла. Три года назад появился новый одеколон, она не знала марку, не спрашивала. Три года назад он стал ездить в командировки чаще. Она считала? Нет. Просто помнила.
А ещё, это она вспомнила уже сейчас, стоя у раковины, прошлым летом был выпускной у Насти. Виктор не приехал. Позвонил в три дня:
— Не успею. Свердловск, задержался.
Она тогда расстроилась. Настя не расстроилась, она уже большая, ей было всё равно. А Алла расстроилась.
Три года назад.
Мальчику на рыбалке было лет двенадцать.
Телефон лежал на столе. Алла прошла мимо него в комнату, переоделась. Вернулась. Взяла.
Открыла галерею.
Фотографий было немного. Десятка три, не больше. Мальчик на той же рыбалке, несколько снимков подряд, разные ракурсы. Потом река, широкая, с низким берегом. Потом снова мальчик, уже в другой одежде, стоит у какого-то синего автобуса и машет рукой. Улыбается. Широко, немного криво. Алла знала эту улыбку.
Она видела её каждое утро в зеркале. Настина улыбка. Семейная.
Листала дальше. Мальчик с велосипедом. Мальчик в школьной форме. Мальчик спит на заднем сиденье автомобиля, лицо уткнулось в куртку. Алла смотрела на последнее фото долго. На куртку. Тёмно-синяя, с оранжевой молнией. Она покупала такую Витьке два года назад в торговом центре. Долго выбирала. Он говорил, что слишком яркая молния. Она настояла.
Мессенджер. Один контакт, без имени. Только первые буквы: «Д.».
Последнее сообщение пришло в воскресенье, три дня назад. Алла читала экран, как читают чужое письмо, которое случайно оказалось у тебя в руках.
«Па, ты когда снова приедешь? Мы с мамой хотим на майские на озеро».
Ответ через два часа:
«Договоримся. Скоро позвоню. Учись хорошо».
Алла листала вверх. Медленно. Сообщений было много, они шли несколькими годами. Короткие, деловые почти.
«Как дела в школе».
«Нормально».
«На физкультуре поставили четыре, несправедливо».
«Несправедливо пишется без мягкого знака».
«Ну и что».
«Ничего.
Всё равно молодец».
Иногда голосовые. Она их не открывала.
Ниже, в самом начале переписки, была дата. Телефон завёл три года и четыре месяца назад.
Положила телефон. Долго смотрела в стол, не видя его.
На клетчатой скатерти было пятно от кофе, маленькое, застарелое. Всё собиралась постирать.
В половине двенадцатого ночи открыла холодильник. Не потому что была голодна, просто надо было хоть что-то перекусить. На средней полке стоял контейнер с вчерашним супом. Рядом три баночки йогурта, которые Виктор брал с собой на работу, когда следил за весом. Три года он их покупал. Она каждую пятницу вносила в список.
Алла закрыла холодильник.
Взяла телефон. Открыла переписку снова. Нашла одно сообщение, которое прочитала раньше, но не осмыслила.
«Па, а ты любишь маму?»
Виктор не ответил сразу. Судя по отметке, думал почти сутки. Потом написал:
«Люблю. По-своему».
Следующее сообщение от мальчика:
«Ок».
Алла поняла, что мальчику уже было тогда лет девять или десять. В девять или десять лет он спрашивал это. И получал такой ответ. «По-своему».
Думала, что будет хуже. Что будет что-то острое, невыносимое. Но острого не было. Было что-то другое, тихое и очень старое, как запах в той части шкафа, куда давно не заглядываешь.
Не боль. Скорее, понимание. Как будто долго смотрела на размытую фотографию и вдруг кто-то поднёс её ближе, и всё стало четким.
Три года назад. Чай без по-другому. Новый одеколон. Командировки чаще.
А ещё, это она вспомнила уже сейчас, стоя у раковины, прошлым летом был выпускной у Насти. Виктор не приехал. Позвонил в три дня:
— Не успею. Свердловск, задержался.
Она тогда расстроилась. Настя не расстроилась, она уже большая, ей было всё равно. А Алла расстроилась.
Она тогда что-то почувствовала? Почувствовала. Но решила, что это возраст, усталость, её собственные тревоги. Удобно было решить именно так.
В два ночи Алла написала Виктору в обычный мессенджер. Тот, который она знала.
«Витя, как там? Устал?»
Ответ пришёл через десять минут. Видимо, ещё не спал.
«Нормально. Завтра последняя встреча и домой. Всё хорошо?»
«Всё хорошо. Жду».
Телефон, серый, без чехла, лежал рядом. Алла посмотрела на него. Выключила свет на кухне, прошла в прихожую, надела пальто. В половине третьего ночи спустилась на парковку. Нашла их машину. Открыла бардачок. Положила телефон обратно. Точно туда, откуда взяла: под инструкцию по эксплуатации и старую карту области, которую Виктор никогда не выбрасывал.
Постояла минуту. Закрыла бардачок. Закрыла машину.
Поднялась домой. Разделась. Легла.
За окном начинало светать, небо из чёрного становилось тёмно-синим, потом серым. Смотрела в потолок и думала о том, что завтра надо дошить подкладку к синему жакету. Клиентка придёт в четверг. И ещё надо позвонить поставщику насчёт молний, они прислали не тот цвет.
Потом закрыла глаза.
Виктор приедет завтра вечером. Разогреет суп. Он скажет, что не голоден, но поест. Посмотрят что-нибудь, или она уйдёт спать раньше. Всё будет как обычно.
Только теперь она будет знать, что «обычно» совсем не то, что она думала. Просто другое обычно. Которое существовало совсем не три года. Она просто не знала.
А он знал, что она не знает. И жил с этим. По-своему.
Спать она так и не смогла.
Лежала и смотрела в потолок, пока серый рассвет не стал белым, а белый не превратился в обычное утро с голубями на карнизе и чьей-то музыкой из соседней квартиры. Потом встала. Умылась. Поставила чайник.
Пока грелась вода, достала из нижнего ящика тумбочки записную книжку, куда раньше вписывала размеры клиенток. Нашла чистую страницу. Написала сверху одно слово: «Настя».
Ниже стала перечислять. Депозит в банке, открытый пять лет назад. Сумма там была приличная, они с Виктором откладывали помаленьку, «на чёрный день». Алла всегда думала, что чёрный день, это болезнь или потеря работы. Оказалось, чёрный день выглядит иначе: рыжий механик, открытый бардачок и серый телефон без чехла.
Депозит был оформлен на неё. Это упрощало дело.
Написала ниже: переоформить на Настю. Частично или полностью, надо посчитать.
Чайник закипел. Она налила..
Следующие два дня Алла работала. Принимала заказы, рассчитывала расход ткани, разговаривала с клиентками о длине рукавов и глубине выреза. Улыбалась, когда надо было улыбаться. Отвечала на звонки. Вечером готовила, ела, мыла посуду.
Виктор вернулся в среду. Поставил сумку в прихожей, потянулся к ней, она подставила щёку. Всё как обычно.
За ужином он рассказывал про Екатеринбург, про договора с новым поставщиком компрессоров, про то, что цены выросли и директор будет недоволен. Она слушала, кивала, спрашивала в нужных местах. Суп он съел весь.
Ночью лежала рядом и слушала его дыхание. Ровное, спокойное. Он спал хорошо, всегда спал хорошо. Это она раньше считала достоинством.
В пятницу она позвонила Ларисе. Лариса работала юристом в консультации на Садовой, они знали друг друга ещё со школы.
— Мне нужно проконсультироваться, — сказала Алла. — Не по телефону.
— Когда? — спросила Лариса. Голос у неё был такой, что Алла поняла: та сразу всё поняла. Не зря они знали друг друга тридцать лет.
— В понедельник. Если можешь.
— Могу. Приходи к двенадцати.
В понедельник Алла узнала, что при разводе совместно нажитое имущество делится пополам, если нет брачного договора. Квартира была куплена в браке, брачного договора не было. Половина его. Но если он подпишет дарственную на Настину долю добровольно, это другой разговор. Другой документ. Другой расклад.
— Он подпишет? — спросила Лариса.
— Не знаю, — сказала Алла. — Но я знаю кое-что, что поможет ему принять решение.
Лариса помолчала. Потом записала что-то в блокнот.
— Ты уверена?
— Уверена.
Виктор пришёл домой в семь. Ждала его на кухне. На столе стоял чай, два стакана. Хлеб нарезан. Никакого ужина. Он сразу почувствовал что-то, остановился в дверях кухни, посмотрел на неё.
— Садись, — сказала она.
Он сел. Взял стакан, поставил обратно.
— Алл, что случилось?
Она не торопилась. Ровно и спокойно, как делала выкройку, когда надо было не ошибиться в миллиметрах, объяснила: телефон, техосмотр, бардачок. Обои. Мальчик в оранжевом жилете с её дочкиной улыбкой. Переписка за три года.
Виктор сидел не двигаясь. Лицо у него стало серым, как тот телефон.
— Я хотел сказать, — начал он.
— Не надо, — перебила она. Тихо, без злости. — Не сейчас.
Говорила ещё минут десять. Про депозит, который она переоформила на Настю. Про расторжение брака. Про квартиру и про то, что ей нужна дарственная на его долю в пользу дочери.
— Это моя часть, — сказал он. В голосе было что-то похожее на возражение.
— Я знаю, — согласилась Алла. — Ты можешь отказаться. Настя взрослая, она справится. Но тогда она узнает почему. Всё, как есть. Про телефон. Про мальчика. Про три года переписки и двенадцать лет жизни во лжи и предательстве. Это твой выбор, Витя.
Молчание растянулось. За окном сигналила машина, потом затихла.
— Ты не могла бы оставить меня одного.
— Могу, — ответила она. И встала.
Уходя в комнату, она не закрыла дверь. Слышала, как он сидит там, не двигается. Потом скрипнул стул. Потом зашумела вода в кране. Потом тишина.
Алла достала из шкафа недошитый синий жакет, включила лампу над столом, взяла иголку. Подкладка была почти готова, оставалось пройти по краю и закрепить. Работа мелкая, привычная, для неё не нужно думать.
Она и не думала. Просто шила.
В одиннадцать Виктор заглянул в комнату. Встал у косяка.
— Я подпишу, — сказал он. Голос был тихий и какой-то очень усталый.
Алла не подняла головы.
— Хорошо, — ответила она. — Лариса Серова оформит. Ты её помнишь.
Помнил.
Потом он ушёл спать. Она ещё час сидела над жакетом, пока не закончила шов. Убрала нитки, повесила готовую вещь на плечики.
Клиентка придёт в четверг. Всё будет готово.
Алла выключила лампу, прошла в прихожую. Его куртка висела на крючке. Тёмно-синяя, с оранжевой молнией, та самая. Она посмотрела на неё секунду, потом взяла своё пальто и повесила рядом.
Завтра будет другой день. Трудный, скорее всего. Но она умела работать с трудным. Этому учит ателье: иногда ткань идёт неровно, иногда нитка рвётся, иногда выкройка не сходится. Тогда не злишься и не плачешь. Просто распарываешь. И начинаешь снова.