— Все хотелки своей мамы решай сам. Ты так и не предложил мне официально выйти за тебя замуж. Прости, но даже по закону твоя мать мне никто.
Сказала это спокойно. Так спокойно, что Сергей поставил кружку на стол и посмотрел на неё.
Нина стояла у раковины с полотенцем в руках. За окном темнело. На сковородке давно остыл лук, и этот запах, тяжелый и домашний, висел в воздухе. Как и всё то, что они оба не говорили уже три года.
— Я просто прошу тебя раз в месяц съездить к ней. Раз в месяц.
— Сергей. — Она сложила полотенце пополам, потом ещё раз. — Я сказала всё, что хотела сказать. Понятно?
Он не ответил. Поднял кружку снова, держал двумя руками, будто она могла его согреть. За три года она изучила эту его привычку: когда не знает, что делать, берёт что-нибудь в руки.
Галина Петровна приехала в октябре 2022 года. Сергей сказал об этом в среду вечером, когда Нина уже мыла посуду.
— Мама после инсульта. Ей нельзя одной.
Нина выключила воду. Постояла. Включила снова.
— Как долго?
— Пока не встанет на ноги.
Кивнула. Потому что что тут скажешь. Мать человека после инсульта. Не скажешь же: нет, пусть лежит там одна.
Галину Петровну привез в пятницу с двумя сумками и большим клетчатым пакетом. Из пакета немедленно появился плед, который лёг на диван в гостиной, и маленькая иконка, которую поставили на подоконник в коридоре. Нина смотрела на это и думала: ничего страшного. Люди живут с родителями.
— Между прочим, у вас тут немного холодновато, — сообщила новоявленная свекровь, устраивая плед. — Я всегда говорила Серёже, что нужно хорошую батарею. Он не слушал.
— У нас тёплые одеяла. Нина отвернулась к плите.
— Одеяла это одеяла. А батарея это батарея.
Она приготовила пирог в первый же вечер. Яблочный, с корицей, пышный. Сергей съел три куска и смотрел на мать: мягко, немного виновато, по-детски. И пирог был хорош. Нина это отметила честно.
Запах чужих духов в прихожей она заметила на третий день. Густой, цветочный, незнакомый. Галина Петровна душилась каждое утро, и этот запах теперь жил в коридоре. Смешивался с её собственным кремом, с курткой Сергея. Нина всякий раз, входя домой, чувствовала: это уже не совсем её дом.
Тогда сказала себе: пройдет. Привыкнешь.
Через три месяца Галина Петровна встала на ноги, чтобы готовить. Это было хорошо и плохо одновременно.
Хорошо, потому что она не была обузой. Плохо, потому что готовила она по-своему. Кухня теперь пахла не так, как Нина привыкла. Суп всегда был немного пересолен, и гречка стояла не там, где Нина её держала, а у плиты.
— Галина Петровна, я привыкла держать крупы вот тут.
— Ну и держи, я просто переставила, чтобы удобнее было. Между прочим, так логичнее.
Нина переставила обратно. На следующий день крупа снова стояла у плиты.
Сдалась, перестала переставлять.
Был ещё случай с ложкой. Маленький, глупый, но Нина его запомнила. В сахарнице появилась чужая ложка. Старая, с завитком на ручке, не из их набора. Галина принесла её из своей сумки, поставила, и ложка прижилась. Нина смотрела на неё каждое утро, когда клала сахар в кофе, и думала: ну и ладно. Это же ложка. Просто ложка.
Но дело было не в ложке. Она сама это понимала и от этого злилась ещё больше. На себя в том числе.
Деньги появились в апреле. Галина Петровна получила пенсию и положила конверт на стол.
— Вот. На хозяйство. Раз уж я тут живу.
— Не нужно. Нина убрала руки в карманы.
— Нужно. Между прочим, я не привыкла быть на шее. Возьми.
Нина взяла. Потому что отказываться дальше было бы уже неловко. А потом Галина Петровна добавила:
— Ты смотри, трать с умом. Серёжа зарабатывает, но ты же понимаешь.
Нина поняла. Она всегда понимала. Но объяснять, что работает тоже, что её зарплата такая же, как у мужа. Что она сама ведёт этот дом уже восемь лет, она не стала. Просто убрала конверт в ящик.
Потом ночью лежала и думала: из-за конверта злюсь. Из-за ложки. Из-за гречки. Что со мной не так?
Ничего. Просто устала.
Разговор услышала случайно. В ноябре, через год после приезда Галины Петровны
Нина вернулась с работы раньше обычного. Галина Петровна с Сергеем оба были дома. Дверь в гостиную была приоткрыта. Она уже подняла руку, чтобы войти, и услышала голос Галины, тихий, осторожный, не такой, каким та разговаривала при ней:
— Серёженька, я тебе скажу одно. Она тебя не любит. Она просто... ну, ты понимаешь. Удобно ей с тобой.
Нина не вошла. Стояла в коридоре, не двигаясь, и слышала, как в горле стало горько. Будто она что-то проглотила не так.
Сергей что-то ответил тихо, она не разобрала что. Потом Галина Петровна сказала:
— Я же вижу. Мать видит. Да и чуйку мою не подведешь.
Нина развернулась, вышла в прихожую, надела куртку и спустилась вниз. Дошла до скамейки во дворе, села.
Было холодно. Не застегнула куртку.
Ждала три дня, что он скажет что-нибудь. Что-нибудь про тот разговор. Про то, что она слышала. Он не сказал. Может, не знал, что она слышала. Может, знал.
Ходила на работу, готовила, мыла посуду. Здоровалась с Галиной. Улыбалась, когда надо было улыбнуться. А ночью лежала и думала: вот оно как. Всё это время. Она всё это время жила в доме, где её считают чужой. В собственном доме. Улыбалась, и переставляла гречку обратно, и терпела ложку с завитком. Всё это время где-то рядом жило это: она его не любит, просто удобно устроилась.
В марте Галина Петровна решила, что ей пора отдохнуть в санатории.
— Я же вам давала деньги и просила экономно расходовать. Поэтому оплатите путевку сами мне.
Ничего себе заявочки. Тех денег, которые она давала едва хватало ей же на лекарство. И вот тогда я не выдержала.
— Мы с тобой не расписаны. И твоя мать мне чужой человек. Так что решай её хотелки и проблемы сам.
Он поставил кружку. Посмотрел на неё.
— А ты можешь объяснить нормально?
— Могу. Но не хочу.
Пауза была долгая. Потом он спросил:
— Ты хочешь, чтобы она уехала?
— Я хочу, чтобы ты сам решил, чего хочешь ты.
Галина Петровна уехала в апреле. Сергей отвёз её, помог с вещами, вернулся поздно. Нина слышала, как он ходит по кухне, ставит чайник, садится. Она не вышла.
На следующее утро в прихожей пахло только её кремом и его курткой. Ложки с завитком в сахарнице больше не было. Плед с дивана она сняла сама, сложила, положила в шкаф. Не выбросила. Просто убрала.
Легче не стало. Вот чего она не ожидала. Думала, будет облегчение, выдох, что-то отпустит. Но было тихо и немного пусто, как в квартире после ремонта, когда мебель ещё не поставили.
Сергей не говорил о матери три дня. На четвёртый сказал:
— Она одна там.
— Знаю.
— Она не виноватая.
Нина промолчала. Потому что это не был вопрос. И потому что она сама не знала, что думает.
Галина Петровна позвонила в мае. Не Сергею. Нине.
Нина увидела незнакомый номер, взяла трубку, и услышала:
— Это я. Галина Петровна. Ты не повесишь трубку?
Нина села прямо на пол в коридоре. Не потому что ноги не держали. Просто так вышло.
— Не повешу.
Потом Галина Петровна заговорила, и голос у неё был не тот, что обычно: не уверенный, не с отступлениями. Просто голос пожилой женщины, которая набрала чужой номер и не знает, как начать.
— Я догодалась, что ты тогда слышала. Серёжа рассказал. Я хочу... Ну, я хочу сказать.
— Говори.
— Я боялась его потерять. После инсульта я вообще всего боялась. И когда видела тебя, думала: она заберёт его совсем. Он же вокруг тебя... Ну, ты понимаешь. Это была глупость. Я понимаю.
Нина держала телефон и смотрела на стену. Жёлтые обои, которые они с Сергеем клеили несколько лет назад. Пузырь у плинтуса, который так и не разгладился.
— Между прочим, я всегда знала, что он тебя любит. Просто мне от этого не легче было.
Нина ничего не сказала. Но и трубку не повесила.
— Я испекла пирог, — добавила Галина Петровна после паузы. — Яблочный. Если ты не против, я могла бы...
— Привозите.
Пирог пах, как пахло в детстве у бабушки в деревне: тёплыми антоновками, сладким тестом и той самой корицей, которую покупали в бумажном пакетике на рынке. Запах заполнил прихожую, настойчивый и мирный, и Нина на секунду закрыла глаза.
— Проходите, — сказала и отступила, пропуская Галину в квартиру.
Та переступила порог осторожно, будто боялась раздавить что-то невидимое. В одной руке пирог в клетчатой полотняной салфетке, в другой сумка, из которой торчала бахрома другого полотенца, видимо, для чая. Она была в том же простом синем пальто, но без привычной строгой собранности. Волосы, уложенные обычно в безупречную гладкую волну, сегодня были чуть растрепаны ветром.
— Куда… — начала Галина, оглядываясь.
— На кухню, — Нина кивнула в сторону коридора и пошла первой, не оборачиваясь.
Слышала за собой лёгкий шаркающий шаг. На кухне было светло. Нина молча подвинула к центру стола деревянную подставку. Галина без слов поняла, аккуратно опустила пирог, развернула салфетку. Пирог был румяным, с ажурными прорезями на верхнем корже, сквозь которые просвечивало янтарное яблочное варенье.
— Красивый, — сказала Нина, потому что нужно было что-то сказать.
— Старый рецепт, — отозвалась Галина, всё ещё стоя. Пальцы теребили край сумки. — Из моей поваренной книги, знаешь, той, в синей коленкоровой обложке.
Нина знала. Видела эту книгу на кухне Сергея, заляпанную мукой и жиром. Молча, достала из шкафа две тарелки, нож, две чашки. Звук фарфора, поставленного на стол, был громким в тишине.
— Садитесь, — произнесла Нина.
Галина Петровна села на краешек стула. Нина разрезала пирог. Теплый парок, пахнущий детством и осенью, поднялся к потолку. Она положила по кусочку на тарелки, толстый ломоть Галине, чуть тоньше себе.
— Чай?
— Если не сложно.
Нина включила чайник. Пауза была неловкой, но уже не такой колючей, как в телефонной трубке. Она видела, как Галина смотрит на пузырь на обоях у плинтуса: тот самый, который не разгладился.
— Так и не отклеился, — вдруг сказала Галина тихо.
— Нет, — ответила Нина. — Привыкла уже.
Чайник зашумел, закипел, щёлкнул. Нина заварила чай. Они начали есть молча. Пирог был идеальным: с хрустящей корочкой и нежной, тающей начинкой.
— Спасибо, — вырвалось у Нины против её воли. — Очень вкусно.
Галина лишь кивнула, глядя в свою тарелку. Когда она подняла глаза, в них стояла влага, но слёзы не текли.
— Я не за прощением, — выдохнула она. — Я знаю, что так сразу… нет. Я за тем, чтобы сказать, что я всё поняла. И что мне… стыдно.
Нина отпила чаю. Горячий, он обжёг губы, и это было почти приятно: ощущение, отвлекающее от кома в горле.
— Три года, Галина Ивановна, — сказала она, намеренно используя отчество. — Три года это долго.
— Я знаю, — прошептала та. — Каждый день знала.
Они допивали чай, когда в квартире сверху послышался знакомый стук: маленькая дочка соседей бежала по коридору. Обычный субботний звук.
— Серёже сказала, что к тебе еду, — сказала Галина, собирая тарелки. — Он… он обрадовался.
Нина ничего не ответила. Она смотрела, как руки этой женщины, всегда такие уверенные и повелительные, теперь осторожно моют тарелку в раковине. Видела, как они слегка дрожат.
Когда Галина Петровна собралась уходить, уже надевая пальто в прихожей, она обернулась.
— Можно… можно я иногда? Не часто. Просто…
— Позвоните перед тем как ехать, — перебила её Нина. И тут же добавила, смягчая: — Пирог, действительно, отличный.
Дверь закрылась. Нина осталась стоять в прихожей, всё ещё полной запахами корицы, яблок и чего-то неуловимого, похожего на начало. Она не простила.
Но впервые за последнее время воздух в её квартире не казался ей таким густым и горьким. Он был просто воздухом. А на кухне на столе, под клетчатой салфеткой, оставалась ещё половина яблочного пирога.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку👍. Удачи и добра всем!