Михаил тяжело опустился на стул напротив. Спина его горела от напряжения.
— Сказал... что это последнее, что они могут сделать. Паллиатив. — Он произнес это слово с таким отвращением, будто это был привкус рвоты. — Обезболивающие. Капельницы. Чтобы... чтобы было не так больно.
Лицо Людмилы Степановны исказилось, будто он ударил ее.
— Чтобы не больно умирать? — прошептала она. — Это и есть их план? Миш... а операция? Тот профессор, мы же ему снимки отправляли...
— Отправили. — Михаил провел ладонью по лицу, чувствуя, как под кожей стучит усталость. — Он подтвердил. Шунтирование. Только в Дюссельдорфе. У них там нужное оборудование. Опыт.
— И... — мать замерла, ловя его взгляд, цепляясь за последнюю соломинку. — И он может помочь?
— Говорит, шансы есть. Хорошие. — Михаил сделал паузу, давая ей вдохнуть эту крошечную надежду. А потом так же тихо и четко, как врач в кабинете, опустил на нее гирю. — Стоимость... от ста пятидесяти тысяч. Евро.
Он наблюдал, как эти слова прожигают в ней дыру. Как ее плечи сначала подались вперед, будто от удара в живот, а потом медленно, неумолимо сгорбились, становясь старыми и беззащитными. Она не закричала. Не расплакалась. Она просто издала короткий, глухой звук, похожий на стон раненого животного.
— Сто... — она попыталась повторить и не смогла, только беззвучно пошевелила губами. Ее руки, лежавшие на столе, вдруг беспомощно разжались. — Мишенька... да это же... это же целая жизнь. Нескольких жизней. Где мы столько... Где?
— Я знаю, мам, — он сказал это тихо, уставши. — Я знаю.
— Нет, ты не знаешь! — ее голос внезапно сорвался, в нем прорвалась та самая, копившаяся годами, исступленная ярость бессилия. Она вскочила, схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. — Ты не представляешь! Я каждый день хожу на работу, где мне платят копейки, и считаю каждый рубль на лекарства! Я смотрю на нее и думаю: "Господи, дай мне хоть год, хоть месяц ее здоровой!" А они... — она ткнула пальцем в сторону, где стояла поликлиника, — предлагают ей "паллиатив"! Морфий, чтобы сдохла потише!
— Мама, успокойся, — попытался он вставить, но она его не слышала.
— Успокоиться? Хорошо. Я успокоюсь. — Она снова плюхнулась на стул, и ее лицо стало странно спокойным, почти отрешенным. Она посмотрела на него пугающе ясным взглядом. — Знаешь, я уже присмотрела для нее платье. Вон в том магазине, на углу. Белое. Свадебное. С кружевами. — Она горько усмехнулась, и в уголках ее глаз выступили слезы, которые она даже не пыталась стереть. — Пусть хоть в гробу невестой полежит. Раз уж замуж выйти не успела. Так хоть красивой будет. Не то что сейчас... тень.
— Хватит! — его собственный голос прозвучал как выстрел, сорвавшись с цепи. Он тоже встал, сжимая кулаки. — Хватит эту мерзость нести! Вика услышит.
— А что делать?! — крикнула она в ответ, поднимаясь ему навстречу, но уже чуть тише, с горьким пониманием. Ее лицо исказила гримаса отчаяния. — Скажи мне, сынок, ты у нас мужчина, голова семьи! Ты теперь за всех в ответе... после того как твой отец… — она махнула рукой, сметая с воображаемого стола призрак несуществующего мужа. — Сбежал в свою запойную яму и утопился, как последний алкаш, оставив меня с двумя детьми! Скажи, что делать?! Зарой свою сестру заживо вместе с их паллиативом?! Я не хочу хоронить свою дочь! Слышишь?! Не хочу!
— Я знаю, я тоже этого не хочу! — его голос сорвался на шепот, полный ярости и боли. — Но я не он! Я не сбегу! Но я и не Бог, чтобы чудеса творить! Денег нет, мам! Их НЕТ!
Она замолкла, и в этой внезапной тишине его слова, прозвучавшие не как гнев, а как крик о помощи, наконец долетели до нее. Она увидела не мужчину, а своего мальчика, загнанного в угол, и вся ее ярость разбилась об это понимание.
— Знаю, родной... Знаю, что не сбежишь, — ее голос вдруг стал тихим, устало-покорным, и от этого он прозвучал еще страшнее, чем крик. Она медленно покачала головой, глядя куда-то в сторону комнаты дочери. — Ты у нас крепкий, как твой дед... А Сергей... твой отец... он тоже был крепкий, пока не сломался. Работал, пил, чтобы забыться... а в итоге просто утопил свой страх в реке, оставив нас тонуть тут, без него. И теперь ты один тащишь эту лодку. А я... я только и могу, что причитать да на тебя же кричать. Прости меня, Мишенька...
Она не стала больше ждать ответа. Силы окончательно оставили ее. Она снова опустилась на стул, сгорбилась и уткнулась лбом в сложенные на столе руки, бесконечно уставшая и разбитая. Плечи ее мелко вздрагивали.
— Значит, будем заказывать... то самое платье, — тихо, уже почти без эмоций, выдохнула она в дерево стола. — Белое...
Этот шепот, этот страшный, спокойный приговор стал последней каплей. Он был сильнее всех его внутренних протестов.
Михаил стоял, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Ее слова, ее отчаяние были страшнее любого вражеского огня. Он бессильно опустил голову на сложенные на столе руки. Тишина снова воцарилась в комнате, давящая, беспросветная. Он закрыл глаза, и перед ним поплыли образы. Бронзовый моряк. Умные глаза Антонова. Бледное лицо сестры. И та самая, матовая, дорогая визитка.
Он с отвращением к самому себе, тяжелыми шагами прошел в прихожую. Куртка лежала там, где он сбросил ее впопыхах, — скомканная темная груда на полу в коридоре. Он наклонился, и в мышцах спины отозвалась усталость. Поднял куртку. Ткань была уже комнатной температуры, но на ощупь казалась отталкивающей, будто впитала в себя весь холод и грязь этого дня. Он засунул руку во внутренний карман, и пальцы наткнулись на жесткий, матовый прямоугольник. Вытащил. Затем, с той же автоматической, почти ритуальной точностью, развернулся и повесил куртку на спинку стула у кухонного стола, будто совершая последний в жизни нормальный, бытовой поступок. И только потом положил визитку на стол, будто это был не кусочек картона, а капля яда, способная отравить все вокруг.
Людмила Степановна подняла заплаканные глаза.
— Что это? — прошептала она, смотря на визитку, как на что-то неземное, опасное.
— Возможно... единственное, что нам осталось, — глухо, не глядя на нее, ответил Михаил.
Экран телефона ярко вспыхнул в полумраке кухни, ослепив его. Он взял визитку. Никаких украшений, только имя — Григорий Антонов — и номер. Цифры казались ему шрамами на белой поверхности.
Он сделал глубокий, прерывистый вдох, чувствуя, как с каждой набранной цифрой предает все свои принципы, всю свою боль, всю память о «Курске». Палец дрогнул над кнопкой вызова. Он представил, как тонет в той же липкой, холодной тьме, из которой когда-то пытался спасти других.
И в этот момент, пока его палец застыл в воздухе, он услышал тихий, прерывистый шепот матери. Она сидела, сжав свои руки в бессильном комке, и, глядя в пустоту, шептала одно и то же, словно молитву или заклинание:
— Господи, помоги... Смилосердуйся... Помоги нам... Господи...
Этот шепот, полный отчаянной веры, стал последней каплей. Он был сильнее всех его внутренних протестов.
Он нажал.
Трубку взяли почти мгновенно, после второго гудка. Никаких приветствий, лишь ровное, спокойное молчание в ожидании.
— Антонов? — сипло произнес Михаил, и его собственный голос показался ему чужим.
На том конце провода последовала легкая пауза, и тот же бархатный голос, без тени удивления, произнес:
— Михаил. Я вас слушаю.