Из воспоминаний Н. Д. Горемыкина (?)
Пост обер-священника армии и флота, как известно, учрежден императором Павлом Петровичем. Не знаю, сохранилось ли где-нибудь предание о том, как и при каких обстоятельствах, последовало это учреждение; но вот что я слышал об этом от одного близкого мне лица, сошедшего уже в могилу.
Рассказ этот представляется весьма правдоподобным как по самой характерности случая, что было в то время не редкостью, так и потому, что лицо, от которого мне довелось слышать о нем, было хорошо знакомо с родными первого обер-священника и, следовательно, могло получить эти подробности из более или менее достоверного источника.
Когда у Павла Петровича явилась мысль о назначении в полки особых священников, и о том было объявлено Св. синоду, со стороны последнего последовало распоряжение, чтобы "епархиальные архиереи немедленно выслали в Петербург нужное количество священников, для назначения их на вновь учрежденные при полках должности".
Преосвященные, воспользовавшись сим случаем, отправили в столицу тех иереев, от которых, по их слабостям и другим недостаткам и несоответствию занимаемым ими местам, - желали избавиться: в военной-то службе исправят, дескать, скорее.
В числе таких-то иереев оказался молодой, весьма представительный, недюжинного ума и бойкий на словах священник Павел Яковлевич Озерецковский (кажется, брат члена академии наук Николая Яковлевича Озерецковского), не нравившийся епархиальному начальству, как можно полагать, не столько по каким либо другим причинам, сколько, быть может, по характеру и не всегдашней сдержанности его в тех отношениях, какие существуют в духовной иерархии и какие, в то время, требовались суровее.
По воле императора все явившиеся кандидаты на новые должности должны были быть представлены его величеству.
Разумеется, приняты были все меры к тому, чтобы приезжие священники предстали перед монархом в соответственном виде и в том порядке, какой тогда строго соблюдался. Сами представлявшиеся, из коих некоторые не имели даже случая лицезреть императора, трепетали; оставался не смущенным один только о. Озерецковский.
В назначенное время эти священники были привезены во дворец и, по заведенному порядку, выстроены по ранжиру в приемной комнате. Случилось так, что Павел Яковлевич оказался ростом выше сотоварищей и потому встал на правом фланге.
Император, выйдя быстро из кабинета, прямо обратился с вопросом к о. Озерецковскому:
- Как тебя зовут?
- Павел, ваше императорское величество, - громко и без всякого смущения ответил вопрошаемый.
Случайная тождественность имени Озерецковского с именем государя, открытое лицо, прямой взгляд и не смущенность его в ответе обратили на себя внимание его величества. Окинув взором молодого священника, государь быстро обошел остальных и, вернувшись к Озерецковскому, спросил его уже более мягко:
- Как ваше отчество?
- Павел Яковлев Озерецковский, ваше императорское величество, - также прямо отвечал священник.
Государь направился в кабинет; но, дойдя до двери, обернулся к Озерецковскому и сказал: - Павел Яковлевич, пожалуйте сюда. Озерецковский смело последовал за государем и дверь тотчас же закрылась.
О чем изволил беседовать император с Озерецковским неизвестно и можно думать, что последний не распространялся об этом ни с кем; по крайней мере, о содержании этого разговора я ничего не слыхал; но дело в том, что вошедший вскоре того в кабинет, по звонку государя, дежурный застал уже Озерецковского сидящим там; приказано было тотчас же подать камилавку и затем, последовательно, какие-то ордена, - какие, теперь не упомню хорошо.
В заключение государь, сняв с себя мальтийский крест и надевая его на Озерецковского, - сказал: - Павел Яковлевич, - я назначаю вас обер-священником моих армии и флота; отныне вы имеете доступ ко мне во всякое время дня и ночи.
Подробных сведений о деятельности первого обер-священника я не имею, но слышал только, что он, в одном важном случае, пользуясь расположением к нему императора Павла и данным ему правом "являться к его величеству днем и ночью", - оказал величайшую услугу государству.
Объяснили мне это таким образом: однажды, в момент раздражения, Павел Петрович дал такой приказ генерал-губернатору (здесь Петр Алексеевич Пален), приведение в исполнение которого вызвало бы весьма печальные последствия. Приказ этот был дан вечером, а в 6 часов утра он должен был быть приведён в исполнение.
Генерал-губернатор не знал, что делать. В этом критическом положении он решился обратиться за помощью к обер-священнику. Это было уже около 12 часов ночи. Протоиерей Озерецковский, выслушав генерал-губернатора Палена, тотчас же оделся, как следует быть во дворце и отправился туда.
Часовым всем известно было о праве приезда Озерецковского во дворец "во всякое время" и потому, он без всякой задержки, был пропущен до самого кабинета государя. Подойдя к дверям, Озерецковский слегка постучал в них и услыхал грозный оклик: - Кто там?
- Павел Озерецковский, ваше императорское величество, - отвечал протоиерей; государь открыл дверь и, со словами: "Ах, Павел Яковлевич; пожалуйте", - ввел его в кабинет; что там происходило дальше тоже неизвестно; но слышно было, что император быстро ходил по кабинету и о чем-то горячо говорил с обер-священником.
Через некоторое время шаги прекратились и разговор, как заметно было, пошел тише, а затем последовал обычный звонок и приказание тотчас же позвать генерал-губернатора, который, конечно, не замедлил явиться, ибо ждал невдалеке, рассчитывая, что во всяком случае его потребуют или для получения приказания "об отмене грозного повеления", или для "арестования обер-священника, дерзнувшего беспокоить государя в такую пору и по такому щекотливому обстоятельству".
Кончилось, однако, тем, что последовало повеление "об оставлении без исполнения сурового указа".
Но как ни высоко поднялся Озерецковский, он, как можно полагать, не мог заглушить в себе того чувства, которое пришлось ему испытать при отправлении его в Петербург, и потому не оказывал особого уважения Св. синоду, состоявшему из иерархов, в числе которых, быть может, находился и тот, который был причиною горя, им испытанного, хотя это же горе и послужило к его благополучию.
К указам синода он относился по своему усмотрению и те, которые ему не нравились, не исполнял или испрашивал высочайше повеления "об отмене их".
При жизни благоволившего к нему государя, конечно, никто не посягал на него; но, когда император скончался, с ним пало и значение Озерецковского, - духовное начальство резко изменило свои отношения к нему.
Обер-священник не мог перенести этого удара, и покончил с собою самоубийством через отравление. Эти последние сведения, впрочем, я получил уже гораздо позднее, когда мне представился случай видеть портрет о. Озерецковского, находящийся в приёмной комнате главного священника армии и флотом.
Другие публикации:
- Делается в год медных денег до 2500000 рублей (Письма профессора Николая Яковлевича Озерецковского "о путешествии графа А. Г. Бобринского по России, 1782-1783 гг.)
- Дорога наша лежала на город Бугульму (Письма профессора Николая Яковлевича Озерецковского "о путешествии графа Алексея Григорьевича Бобринского по России, 1782-1783 гг.)
- От Симбирска до Астрахани и от Астрахани до Кизляра (Письма профессора Николая Яковлевича Озерецковского "о путешествии графа Алексея Григорьевича Бобринского по России, 1782-1783 гг.)