Дело было весной, на Светлой седмице, года три-четыре назад, а может и все пять. В городе N, в небольшом храме собралась однажды компания женщин, для занятия благотворительностью. Кто по своей воле, кто по благословению.
Называли они себя по-простому — «уголок», потому что ютились в церковном подвале, где раньше уголь хранили, а потом батюшка разрешил поставить старый диван, повесить икону и складировать вещи для нуждающихся. Руководила этим действием Варвара Петровна — женщина лет шестидесяти, с таким взглядом, от которого любой начальник чувствовал себя нашкодившим мальчишкой. С ней была Надежда — бывшая медсестра, худая, нервная, но с золотыми руками, которые могли заштопать любую дыру в любой одежде так, что и следа не останется. И еще Люда — молодая вдова, муж у нее на стройке погиб, осталась с двумя пацанами, но не озлобилась, а наоборот, бросилась помогать людям. Ну и еще пара-тройка женщин, которые приходили когда когда — кто деньги принесет, кто пакет с картошкой.
И вот в один из пасхальных дней, когда в храме стоял запах куличей и ладана, к Варваре Петровне подошла скромная женщина в платке. Подошла, потопталась и говорит тихо:
— Варвара Петровна, тут дело такое... Не знаю, как и сказать, но больше некому.
— Говори, как есть, — кивнула Варвара Петровна.
Женщина, которую звали Галиной, вздохнула, перекрестилась и начала рассказывать. В деревне Заречье, что в тридцати километрах от города, живет молодая девчонка, лет восемнадцати, сирота. Мать спилась, отца нет, бабка давно умерла. Зовут ее Оксана. И вот, значит, забеременела от парня, которого кличут Димоном. А Димон из соседней деревни, с гонором. На «жигулях» гоняет, считает себя королем мира. Ну, закрутилось у них, бывает. А как Оксана ему сказала, что, мол, так и так, срок уже два месяца, он побелел, матом выругался, сел в машину и укатил. И больше его в Заречье не видели. Ни помощи ни даже «извини, подруга, не рассчитал».
Оксана осталась одна. В доме пустые стены. Работы в деревне нет, пособие по беременности копейки. И она решилась на аборт. Пошла в сельскую амбулаторию, а там фельдшер, тетка суровая, сказала: «В райцентр езжай, у нас не делают. Правильно девка, сама подумай, на что тебе этот ребенок? И кормить нечем, и одеть не во что, и мужика нет». Оксана вернулась домой, проплакала три дня, а потом сказала себе: « В город поеду, в женскую консультацию, и сделаю».
Галина эту историю от своей дальней родственницы узнала, которая в Заречье живет и соседкой Оксане доводится. И вот Галина сейчас, в пасхальные дни, не выдержала — пришла к Варваре Петровне в «уголок», хотя раньше никогда туда не заглядывала.
— Варвара Петровна, — говорит, — может, чем поможете? Хоть одежды какой, хоть памперсов... Хотя какой памперс.... Не знаю, не знаю... Но хоть бы коляску какую старенькую, или пеленок... А может, у нее душа оттает, если увидит, что не одна.
Варвара Петровна посмотрела на нее тяжело так, как смотрят люди, которые за свою жизнь видели много горя, но внутри все равно щемит.
— Собрать можем, — сказала она твердо. — Только вопрос, успеем ли? Когда она собралась-то ехать?
— В среду, вроде.
Варвара Петровна хлопнула ладонью по столу.
— Значит, до среды надо успеть. Надя! Люда!
Надежда, которая в это время перебирала пакет с продуктами, подняла голову и уставилась поверх очков.
— Чего орешь? Я не глухая.
— Ты глухая, когда тебе выгодно, — отрезала Варвара Петровна. — Слушай сюда. В Заречье девку беременную спасать надо от аборта. За три дня управимся?
Надежда сняла очки, протерла их концом подола, надела обратно.
— А что собирать-то?
— Все. Детское, взрослое, коляску, продукты, подгузники, игрушки. Деньги есть у нас?
Люда, которая как раз вошла с двумя большими пакетами — кто-то принес старую куртку и несколько детских книжек — услышала последние слова и сразу встряла:
— Двести рублей осталось с того раза, когда бабушке Вале на лекарства собирали. И еще сто пятьдесят в кружке на свечи, но их трогать нельзя, батюшка сказал.
— Эх, — Варвара Петровна потерла переносицу, на которой уже давно красовалась глубокая морщина. — Маловато. Но не в деньгах счастье. Будем по прихожанам стучать. Люда, ты беги к Светлане с пятого подъезда. У нее внук прошлой осенью родился, может, что осталось. Надя, ты к Зое Сергеевне, она вроде обещала коляску отдать, когда ее Витя вырастет. Я сама позвоню кому надо.
И завертелось.
Это только кажется, что в пасхальные дни все добрые и щедрые. На самом деле, когда начинаешь просить, сразу находятся и те, кто даст последнее, и те, кто отвернется, и те, кто скажет: «А зачем? Она сама виновата, развела ноги, пусть теперь расхлебывает». И последних, к сожалению, больше.
Но Варвара Петровна была человеком с характером, который можно было назвать одним словом — «танк». Она обзвонила всех, кого только могла, и к вечеру первого дня у нее уже было пять пакетов детской одежды, три куртки женских, два пальто, пачка подгузников, стопка пеленок, банка детского питания. И главное — мешок картошки, банка тушенки, макароны, крупа, сахар и чай.
— Это все, что ли? — спросила Надежда, глядя на кучу вещей, которая занимала уже пол-уголка.
— Это только начало, — отрезала Варвара Петровна. — Завтра после службы объявление сделаем. Я с батюшкой поговорю.
Надо сказать, что батюшка, отец Андрей, службу служил строго по уставу, но к «уголку» относился с прохладцей. Не запрещал, но и не одобрял особенно. Говорил: «Дело хорошее, но не главное. Главное — храм и молитва». Варвара Петровна с ним не спорила — она вообще не спорила с духовенством, — но делала по-своему. И вот в воскресенье после литургии она подошла к отцу Андрею, пока тот снимал ризы.
— Батюшка, благословите помочь девушке одной. Беременная, брошенная, аборт хочет делать. Пасха же.
Отец Андрей посмотрел на нее поверх очков. У него были очки в толстой оправе, отчего взгляд казался строгим и растерянным одновременно.
— Варвара, — сказал он, — я не против. Но чтобы без фанатизма. Не надо превращать храм в склад гуманитарной помощи.
— А мы и не превращаем, — ответила Варвара Петровна, хотя оба знали, что подвал уже давно похож на склад. — Просто поможем девочке родить, а не убить ребенка.
— Ну, с Богом.
Отец Андрей махнул рукой и ушел в алтарь. А Варвара Петровна уже через пять минут стояла у аналоя, привлекая внимание прихожан, которые расходились по домам с куличами и крашенками.
— Простите, православные, на минуту внимания, — сказала она громко, хотя никогда не любила выступать на людях. — Дело есть. В деревне Заречье девушка, Оксана, восемнадцать лет, беременная, парень сбежал. Аборт собирается делать в среду. Не дадим пропасть ни ей, ни младенцу. Кто чем может — одеждой детской, памперсами, продуктами, деньгами. Все сложим в уголке. Спаси Христос.
В церкви всегда найдутся те, кто начнет шептаться. И сейчас тоже зашептались.
— Опять эта Варька со своими попрошайками...
— Сама напросилась, девка-то, кто ж виноват...
— Вот приведут сюда всех бомжей, потом не продохнешь...
— Им лишь бы по благотворительности трясти, а про молитву забывают...
Но были и другие. Тетя Клава — древняя старушка с клюкой — вытащила из кармана пятьдесят рублей и протянула Варваре Петровне дрожащей рукой:
— Возьми, Варюшка, я больше не могу. Пенсия маленькая.
Молодая мама Марина, которая сама недавно родила двойню, подошла и тихо сказала:
— У меня коляска-трость осталась, почти новая. Муж завтра привезет. И памперсы второй размер, еще полпачки.
А Николай Иванович, который вечно брюзжал на всех и вся, вдруг молча принес в уголок пакет с продуктами, и положил на стол, даже не взглянув на Варвару Петровну.
К вечеру воскресенья в уголке было уже не повернуться. Горки одежды, две коляски, продукты, игрушки, даже детская ванночка нашлась. Люда сидела и сортировала. Надежда вязала маленькие пинетки. Варвара Петровна звонила Галине, чтобы та узнала, как лучше передать все это в Заречье.
— Галина, ты слушай, — говорила она в трубку, прижимая старенький кнопочный телефон к уху. — У нас добра набралось на целую деревню. Но довезти надо. Ты говоришь, автобус ходит только по трассе? В десять утра? А до деревни от трассы как? Шесть километров пешком? Да ты что, с ума сошла? Нет, надо по-другому.
На том конце провода Галина что-то сказала про попутку.
— Какая попутка? — возмутилась Варвара Петровна. — Слушай сюда: я знакома с одним мужиком, у него «Газель», он завтра поедет в сторону Заречья. Ему там запчасти отдать надо. Я договорюсь, он довезет. А ты встреть на трассе, ладно? Добро? Добро.
Положила трубку и улыбнулась.
В вторник утром «Газель» с водителем Васей загрузили под завязку. Варвара Петровна сама проверяла каждый узел. Надежда сунула в пакет записку: «Оксана, держись! Мы с тобой! Христос Воскресе!» Люда добавила маленькую иконку Божией Матери, а у самой слезы градом.
— Ну что ты ревешь? — спросила Варвара Петровна, хотя у самой глаза были мокрыми.
— Да не знаю, — всхлипнула Людмила. — Так обидно за всех девчонок, которых бросают. И за себя обидно и за нее. А вдруг она все равно сделает? Вдруг мы не успеем?
— Успеем, — сказала Варвара Петровна и перекрестила грузовик. — С Богом, Василий.
Вася крякнул, закурил, выбросил бычок и полез в кабину.
— До вечера буду, — бросил он на прощание и уехал, обдав всех выхлопными газами.
Ждали весь день. Варвара Петровна сидела в уголке и вязала, но нитку все время сбивала, потому что руки тряслись. Надежда мыла пол в храме, без дела не могла сидеть. Люда покормила своих пацанов, отправила их гулять и прибежала обратно. Даже отец Андрей заглянул в подвал. Спросил, как дела.
— Дела, батюшка, — сказала Варвара Петровна, — как сажа бела. Ждем.
— А чего ждете-то?
— А того, что либо девка передумает ребятенка губить, либо нет.
Отец Андрей помолчал, потом сказал:
— Вы молодцы. Я, грешным делом, думал — баловство. А вы... ну, ладно.
И ушел. А женщины переглянулись. От батюшки такое услышать — это дорогого стоит.
В шесть вечера позвонила Галина. Голос у нее был заплаканный, но счастливый.
— Варвара Петровна! Довезли. Василий приехал, все выгрузили, я помогла дотащить до калитки. Оксана дома была, вышла... Как увидела, так и села на крыльцо. Молчит, смотрит. А там же горы! Коляски, пакеты, продукты. Она заплакала. «Это, — говорит, — все мне?» А я говорю: «Тебе. От добрых людей. Христос Воскресе». Она руками развела: «Господи, да как же так? Я ж уже... завтра ехать...» И замолчала. Долго молчала. Потом встала и говорит: «Не поеду. Не могу. Как же я теперь, после такого?»
Варвара Петровна слушала, зажмурившись, и сжимала трубку.
— И что дальше? — спросила она.
— А дальше, — сказала Галина, — она разрыдалась в голос. Я ее обняла, а она все повторяет: «Не поеду, не поеду, это же чудо, откуда все это? За что мне такое? Я ж одна, я никто...» Потом успокоилась, говорит: «Тетя Галя, ты скажи этим людям, пусть не волнуются. Я рожу и справлюсь. И спасибо им».
— Не поедет? — спросила Варвара Петровна, затаив дыхание.
— Не поедет! Я от нее только что вышла. Сидит над пакетами, перебирает. Как ребенок. Каждую вещь в руках держит, гладит. И улыбается.
Варвара Петровна положила трубку, посмотрела на Надежду и Люду, которые замерли, боясь дышать. А потом заплакала.
— Ну что вы? — зашептала Люда. — Ну что вы, Варвара Петровна?
— А то, — сказала Варвара Петровна сквозь слезы, — что Пасха. Воскрес Христос и жизнь воскресла. И этот ребенок воскрес для мира. Потому что не дали мы ему умереть, не дали.
Надежда сняла очки, вытерла глаза.
Сидели они втроем в уголке среди коробок и пакетов, пили чай с пасхальным куличом и смеялись, и плакали, и не могли остановиться.
Прошло время. Оксана родила девочку — крупную, голосистую, с черными волосами, как у Димона, но это было не важно. Роды были тяжелые, но в районном роддоме помогли.
Когда Варвара Петровна узнала о родах, она чуть с ума не сошла от радости. Снова звонила Галине, снова собирала передачи. Теперь уже не горы, но посылку приличную: памперсы, распашонки, бутылочки, смесь на всякий случай, хотя Оксана кормила грудью. И денег наскребли.
А через полгода Галина приехала в город, зашла в уголок и рассказала такое, отчего женщины снова заплакали.
— Оксана, — говорит, — теперь в Заречье «самая крутая». У нее коляска — лучшая в деревне, а в ней ребенок спит как ангел. У нее одежды на два года вперед. Соседки завидуют, говорят: «Где ты такое берешь?» А она смеется: «Добрые люди прислали. А вам не дадут, потому что вы злые». И ребенка назвала Варей. Варвара Петровна, в вашу честь.
Варвара Петровна покраснела, отмахнулась.
— Чего в мою честь? Я ж не одна.
— Она знает, что не одна. Она всем вам низко кланяется. И приезжайте в гости, говорит, дом теперь потихоньку обустраивает. Местная администрация пособие оформила. И мужик один появился — тракторист с соседней фермы, вдовый, с двумя детьми. Приходит, помогает. Она говорит: «Посмотрим, но не спешу. Сначала Варю на ноги поставлю».
Женщины слушали и улыбались. Люда вытерла глаза рукавом. Надежда молча перебирала пакеты, но губы у нее дрожали.
А потом случилось то, что случается всегда. Когда доброе дело делается на виду, всегда найдутся те, кто скажет: «И зачем вы это делаете? Никому это не нужно. Только время и силы тратите».
Отец Андрей, кстати, уже не говорил так. Он часто заглядывал в уголок. Но другие прихожане... О, другие были беспощадны.
Однажды после воскресной службы, когда Варвара Петровна и Люда раскладывали вещи (какая-то семья переезжала и отдала целых три мешка одежды), в подвал спустилась Зинаида — женщина, которая считалась в храме «столпом благочестия». На самом деле она просто каждый праздник жертвовала большие деньги и поэтому чувствовала себя вправе указывать всем, что делать. Зинаида была высокой, грузной, с тяжелым подбородком и голосом, который прорезал стены насквозь.
— Ну и бомжатник вы тут развели, — сказала она, даже не поздоровавшись. — Срам на всю церковь. Люди приходят Богу молиться, а тут эти ваши тряпки валяются.
Варвара Петровна выпрямилась. Она не любила ссориться, но и молчать, когда на ее дело наезжают, тоже не умела.
— Зинаида, — сказала она спокойно, — эти тряпки, как вы изволили выразиться, пошли на пользу. Одной девушке жизнь спасли и ее ребенку.
— Ребенку, — фыркнула матушка Зинаида. — Еще один ребенок у нищей матери. Он что, станет счастливее от того, что вы ему памперсы притащили? Вы ему душу спасите, а не тело. И вообще, — она повысила голос, — наприводили сюда черт знает кого! Вон на прошлой неделе какой-то бомж в притворе сидел. Это все ваши дела!
Люда, которая обычно была тихой и покладистой, вдруг вскипела.
— А вы лучше бы помогли, чем языком чесать! — выпалила она. — Сидите на своем богатстве, а другие за вас горбатятся!
— Ты мне рот не затыкай, молодая! — заорала Зинаида, и ее голос эхом разнесся по подвалу. — Я эту церковь на себе тащила, когда вы еще под стол пешком ходили! А вы тут развели... Отец Андрей смотрит-смотрит, да ничего не делает!
Варвара Петровна положила руку на плечо Люде, чтобы та замолчала. Сама она смотрела на Зинаиду тяжелым взглядом.
— Знаете, — сказала она тихо, — а я когда-то тоже так думала. Что главное — это свечки поставить, канон прочитать, дома молиться. А потом поняла: Христос не для того воскрес, чтобы мы в храме друг от друга носы воротили. Он для того воскрес, чтобы жизнь побеждала смерть. Каждая жизнь. Даже если она в деревне у нищей матери.
Матушка Зинаида побагровела, развернулась и пошла к лестнице, на ходу бросив:
— Можете тут дальше свою благотворительность разводить. Только не удивляйтесь, когда храм превратится в ночлежку.
Она ушла. Варвара Петровна опустилась на табуретку и закрыла лицо руками.
— Господи, — прошептала она, — за что? За что они так? Мы ж добро делаем...
— Конечно добро, — уверенно заявила Люда. — А Зинаиду... мы простим. Потому, что она не знает, что говорит.
Надежда надела очки, посмотрела на них поверх стекол и сказала твердо:
— Работаем дальше. Нечего раскисать. Вон еще мешок разобрать надо.
И они снова взялись за дело — сортировали, складывали. Потому что где-то далеко, в Заречье, маленькая Варвара спала в коляске, а ее мать смотрела на нее и улыбалась, и думала о том, что жизнь все-таки победила.
А это ли не чудо?