В 1844 году публицист Алексей Хомяков взялся переводить на русский язык «Рождественскую песнь в прозе» Чарльза Диккенса. Он, как сейчас бы сказали, произвел языковую локализацию – перенес место действия в Россию, дал героям русские имена, окружил их русскими декорациями. Но главное – заменил Рождество Пасхой. Так английский рождественский рассказ «A Christmas carol in prose» стал русской пасхальной повестью «Светлое Христово Воскресенье», а Хомяков – зачинателем жанра пасхального рассказа. Хомяков полагал, что Пасха лучше подойдет произведению о преображении души, а ещё — что она важнее православному человеку, чем Рождество. Эта хомяковская мысль – не нова. Николай Гоголь в «Выбранных местах из переписок с друзьями» писал о Пасхе: «Только в одной России празднуется этот день так, как ему следует праздноваться».
После Хомякова журналы стали прицельно заказывать авторам пасхальные повести или рассказы. Такие писали и Леонид Андреев, и Антон Чехов, и Николай Лесков, и Лев Толстой, и Федор Достоевский. На рубеже веков финляндское братство Германа и Сергия Валаамских даже издавало ежегодный «Пасхальный листок». Пасхальные главы стали хорошим тоном в крупной прозе. Закончилось всё тем, что Иван Шмелев написал «Лето Господне» – единственный в своем роде пасхальный роман. Весь он — о пасхальном преображении, даже быт этого романа подчеркивает христианскую вечность:«веселое всё, пасхальное», «мне теперь ничего не страшно: прохожу темными сенями – и ничего, потому что со мной Христос».
Два обязательных компонента пасхального рассказа – время пасхального цикла и пасхальное же содержание. История должна быть о перерождении, о спасении души. Мой любимый пасхальный рассказ — «Студент» Чехова. И, кроме того, это любимый рассказ, по признанию домочадцев, самого Чехова. Однажды мы читали его на школьном книжном клубе с девятиклассниками, и дети после занятия признались, что хотят пойти в церковь. Был Страстной четверг, служба 12 Евангелий, о которой идет речь в рассказе. И позавчера был такой четверг.
«Студент» – небольшая история о студенте духовной академии, идущем через огороды домой. Рассказ начинается — в духе литературной традиции — с мрачного предчувствия: «…пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета, — все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. И ему не хотелось домой». Иван Великопольский, главный герой, в самом имени которого содержится антитеза, в Страстной четверг (!) думает о том, что голоден, ему «мучительно» хочется есть, он устал, он не верит, что наступит в скором времени какое-то добро.
Иван встречает вдов у костра и начинает рассказывать им (это всё же его профессиональное): «Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр». Чехов переносит место действия в Гефсиманский сад. Петр говорит Христу: «С тобою я готов и в темницу, и на смерть». Христос отвечает, что не пропоет сегодня петух, как Пётр трижды отречется от него. И действительно, как мы знаем, всё будет так. Великопольский в своем рассказе ищет оправдания Петру: «…а Петр, изнеможенный, замученный тоской и тревогой, понимаешь ли, не выспавшийся». Это ужасно по-человечески, в рассказе поражают именно эти бытовые жалобы: Пётр не выспался, Иван хочет есть. Затем — оглушительное: «Он страстно, без памяти любил Иисуса, и теперь видел издали, как его били».
Женщины плачут, и студент вдруг постигает смысл евангельской проповеди: «…то, о чем он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему — к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям». Вдруг оказывается, что «правда и красота <…> продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни». Конфликт Великопольского разрешается. Он видит багровую зарю. Красный — цвет пасхального рассказа.