Всё началось с мелкой порчи. Однажды Максим схватил фломастер и разрисовал свежие обои в детской. Анна, морщась от жалости к только что сделанному ремонту, отнеслась к этому с пониманием: ребёнок есть ребёнок, на ошибках учатся.
Она села с ним за стол и завела долгий разговор.
— Максик, пойми, обои — это часть нашего дома. Мы их клеили, чтобы было красиво и уютно. Рисовать можно на бумаге, а стены беречь нужно, чтобы дом оставался нашим гнёздышком.
Мальчик кивал, глядя ей прямо в глаза, но тем же вечером покрыл рисунками стены коридора, зала и кухни. Когда Анна, уперев руки в бока, потребовала объяснений, Максим лишь загадочно улыбнулся. По этому взгляду она поняла: он сделал это нарочно, из чистой злости.
Дальше пошло хуже. Разрисованные обои — сущие цветочки по сравнению со сломанной техникой, разбитой посудой и тетрадями, которые Анна принесла домой на проверку и которые полетели в окно. Каждый раз Максим словно ставил цель — довести её до белого каления. Если она сдерживалась, списывая всё на стресс адаптации, он вытворял что-то ещё более эпичное.
Андрей твердил, что любовь и забота всё исправят, будто Анна не старалась изо всех сил. Она баловала обоих мальчиков игрушками и сладостями, водила в парк аттракционов и кафе, читала книжки на ночь, занималась с ними чтением и рисованием, болтала напропалую и обнимала без устали — Федю с радостью, Максима через силу, но искренне.
Федя отвечал взаимностью: подольёт водички, угостит конфеткой, подбежит к Анне за партой и прильнёт к плечу. В такие мгновения её сердце таяло.
А Максим? В его глазах — сплошное равнодушие, кое-где с проблесками злости. Ни объятия, ни разговоры не пробивали эту стену. Словно биться головой о бетон.
В детском саду он развернулся вовсю: обижал малышей, грубил воспитателям, швырялся едой и упивался хаосом. Жалобы посыпались градом, а родители собрали подписи — убрать Макса в специальный сад. "У ребёнка проблемы, нужен особый подход", — говорили они. Коррекционный? Для умственно отсталых? Это взбесило Анну до дрожи. Максим был сообразителен, как никто: всё схватывал на лету, несмотря на выходки.
"С волками жить — по-волчьи выть", — подумала она. Обычный сад с его враждебным окружением погубит мальчика, откатит развитие. А специалка? Ни за что.
Супруги посовещались за поздним ужином.
— Я возьму отпуск, — решила Анна. — Буду с ними дома. Стану для Макса мамой, воспитателем и учителем в одном лице. Выправим его — и я вернусь в школу.
— Ты уверена? Работа тебе в радость, — усомнился Андрей.
— Дети важнее. Мы их так ждали.
Решение далось тяжело, но другого выхода не было.
Теперь Анна была с Максимом нон-стоп, круглые сутки. Это выматывало до предела. Мальчишка мастерски изобретал новые способы вывести её из себя — и преуспевал. Как только она привыкала к очередным фокусам и переставала реагировать, он тыкал в следующую больную точку.
Однажды, когда Анна примеряла перед зеркалом новый сарафан, Максим фыркнул с наглой ухмылкой:
— Ты толстая. И от тебя воняет потом.
Слова кольнули, как игла. Анна замерла, а потом вспомнила: недавно болтала с подругой по телефону о диетах, планируя скинуть пару кило к морю. Подслушал, гадёныш, и использовал как оружие.
Но если Максиму что-то приспичит, он умел развести родителей на нужное. Особенно Андрея, который жалел "травмированного" старшенького и потакал ему во всём. Мультики до двух ночи? "Завтра выходной, давай". Час в компьютерную игру? "Иногда можно". Шоколадный торт вместо обеда? "Побалуемся".
Анна скрипела зубами. Она держала мальчишку в рамках — раз ласка не берёт, сработает дисциплина. Но Андрей не понимал.
Однажды вечером она не выдержала:
— Будь построже с ним, пожалуйста! Он нас в могилу сведёт.
Андрей печально покачал головой:
— Ты просто не смогла его полюбить. Сразу видно, Федя тебе ближе. А поведение... ну, пацаны все такое вытворяют. Тем более он травмированный — первые годы в аду провёл.
Анна была на грани:
— Ты на работе торчишь, а я одна бьюсь! Вещи портит, не слушается — это не "пацаны", это система!
Но вскоре и Андрей сдался: с Максимом творилось неладное. Ребёнок, который на момент усыновления ходил на горшок безупречно, вдруг начал мочить постель. Сначала списали на болезнь, но правда выплыла: клеёнка, подложенная под простыню, каждый раз оказывалась на полу, а матрас — мокрым и безнадёжно испорченным. Во сне такое не провернёшь.
Анна села с ним на корточки, заглянула в чёрные, пустые глаза:
— Макс, ты так внимание привлекаешь? Тебе семь, скоро школа. Стыдно же? Скажи, что нас злит? Как нам себя вести, чтобы ты не бесился?
Он лишь ухмыльнулся — нагло, осознанно. Ясно: контролирует себя идеально. Мстит за что-то. За приют? За одежду, игрушки, море, вкусную еду? За то, что Анна бросила работу ради него, пока Федя дружит в садике, а с Максимом — сплошной тяжкий труд?
Андрей пропадал на работе и не мог в полной мере осознать её муки. А Максим обрёл новое хобби: ставить родителей в неловкое положение на публике — в парке, магазине, у гостей. Где угодно.
Максим обожал устраивать сцены. В самый обычный день он вдруг начинал требовать чего-то абсолютно невыполнимого: погладить слона в зоопарке, полететь прямо сейчас на вертолёте или купить весь отдел игрушек.
Стоило услышать твёрдое «нет» — начиналось представление. Он падал на землю, бил ногами, заходился криком, захлёбывался слезами, будто его живьём режут. Иногда добавлял судорожные вздрагивания для убедительности. Люди вокруг, разумеется, замирали, оборачивались, останавливались посмотреть. Кто-то пытался учить жизни, кто-то шептался, оценивающе оглядывая краснеющих родителей: мол, не смогли ребёнка воспитать.
Мальчик рос, умнел, и способы давления на приёмную мать становились всё изощрённее. Однажды Максим переключился на тех, кого Анна особенно любила. Начал с кошки — старенькой Муськи, домашней любимицы.
Сначала он просто бил её, дёргал за хвост. Несчастная, привыкшая к ласке, металась по квартире, пытаясь спрятаться от маленького мучителя. Ни наказания, ни строгие разговоры не действовали. Затем Макс достал ножницы.
Когда Анна увидела Муську, у неё кровь застыла в жилах. Шерсть местами была срезана до кожи, на боках — неровные проплешины. Местами виднелись тонкие кровяные полоски. Видимо, кошка вырывалась. Или он резал нарочно — это бы ничуть её не удивило.
Впервые Анну по-настоящему пронзил страх: в их доме живёт злое, непредсказуемое существо. Мальчик уже спокойно обращается с режущими предметами. Что будет дальше?
Почти одновременно Максим взялся за Федю. Раньше он словно не замечал младшего брата. Анна слушала подруг, жалующихся на бесконечные драки детей, и удивлялась: у них тишина. Макс и Федя будто существовали в параллельных реальностях — не играли вместе, но и не конфликтовали.
Теперь всё изменилось. Федя всё чаще прибегал к матери с ссадинами и синяками. Макс набрасывался на него из-за любого пустяка: не так ответил, взял не ту машинку, прошёл слишком близко к его кровати.
К тому же старший ударился в психологическое давление. Он шептал Феде на ночь:
— В шкафу живут монстры. И под кроватью тоже.
Или:
— Скоро нас сдадут обратно в детдом. Скажут, надоели.
Живой, солнечный мальчишка словно потух. Федя стал бледным, молчаливым, дёрганым. Глаза всё время блестели, стоило только немного задеть — он тут же плакал. Анне было невыносимо смотреть, как изменился её любимый ребёнок.
И во всём этом виноват был он — Макс. Этот мальчик методично разрушал их жизнь. И делал это сознательно. Анна ловила себя на том, что испытывает к нему чёрную ненависть. Ей становилось мерзко от одного его голоса, от одного взгляда.
Она давно собиралась отвести старшего сына к специалисту. Поведение Максима становилось всё более пугающим, ненормальным. Но Анна медлила: постановка на учёт могла аукнуться ему во взрослой жизни. А она, как ни странно, всё же ощущала ответственность за этого ребёнка, хоть никаких тёплых чувств к нему и не было.
Случай с кошкой стал последней каплей. Семья была выжата досуха. У Андрея больное сердце, ему противопоказаны такие нервные качели. Федино детство и психика трещали по швам. Так дальше продолжаться не могло.
Анна записала Максима на приём. С замиранием сердца она ожидала встречи с одним из самых опытных детских специалистов в городе. В глубине души теплилась наивная надежда: вдруг врач выпишет волшебные таблетки, и всё это закончится.
Но на приёме Анну будто обухом по голове ударило. Перед пожилой женщиной в белом халате сидел аккуратный, собранный мальчик с примерным выражением лица и идеальными манерами. Он вежливо отвечал на вопросы, не перебивал, сидел прямо, как на картинке.
Всё, что Анна только что рассказывала доктору о его выходках, никак не сочеталось с этим милым, послушным ребёнком.
Доктор долго расспрашивала Максима, уточняла, чем он интересуется, что любит, о каких занятиях мечтает. Анна слушала и не узнавала старшего сына. Оказалось, у мальчика удивительно грамотная, хорошо поставленная речь, он тонко модулирует голос, выбирает слова так, будто его специально обучали. Казалось, перед ними ребёнок с редким даром убеждения, а не маленький демон, который годами держит всю семью в страхе.
Затем врач предложила пройти несколько тестов. Максим аккуратно, сосредоточенно выполнял задания. Доктор время от времени заглядывала ему через плечо, кивала, словно подтверждая свои предварительные выводы. Наконец, с мягкой улыбкой она сказала:
— Максим, иди пока в игровую комнату, там тебя ждут игрушки.
Когда дверь за мальчиком закрылась, врач повернулась к Анне, и голос её стал строгим:
— Что ж, мне всё ясно. Ребёнок абсолютно здоров. Более того, он опережает сверстников в интеллектуальном развитии. Но он живёт в состоянии постоянной тревоги, в перманентном стрессе. И причина, по-видимому, в ревности. Вы делите приёмных сыновей: одного любите, а Максима так и не смогли принять.
Анна вспыхнула:
— Это неправда. Я много занимаюсь с Максом, ради него бросила работу. А он… он делает страшные вещи. Я уже бояться его начинаю.
— Мотивы ваши мне понятны, — врач посмотрела холодно. — Взяли двоих из детдома, не рассчитали силы. Теперь вам нужна справка, чтобы с чистой совестью сдать старшего обратно, а младшего, любимца, оставить. Скажете, что вас ввели в заблуждение, скрыли диагноз. Поверьте, я таких историй видела немало.
— Вы не правы, — тихо сказала Анна, уже понимая, что разговаривает со стеной.
— Я как раз права, — отрезала женщина. — Прежде чем усыновлять, нужно понимать: дети — не котята.
Домой Анна возвращалась как в тумане. Она так надеялась на этот приём, мечтала, что им помогут, может быть, подберут лечение, подскажут, как с ним быть. А в итоге стало только страшнее. Макс после визита ещё какое-то время держал образ примерного мальчика — вежливый, аккуратный, послушный. И именно это пугало сильнее всего.
Выходило, он вовсе не несчастный больной ребёнок, который не умеет сдерживать истерики. Нет, Максим прекрасно владеет собой, умеет вызывать доверие и симпатию взрослых, производить нужное впечатление. И это — в его-то возрасте, за год до школы. Что будет дальше, когда он вырастет, окрепнет, станет физически сильнее?
С каждым днём Анну всё сильнее охватывал животный страх — за себя, за мужа, за Федю.
Её особенно пугали моменты, когда Макс «зависал». Такое случалось по несколько раз в день. Мальчишка мог тихо сесть в уголке, уставиться куда-то перед собой пустым, тяжёлым взглядом из-под лобья — и будто вырубался. Звать его бесполезно: не слышит, не реагирует. Чаще всего это происходило во время долгих нотаций, когда Анна или Андрей пытались вразумить его. Женщине казалось, что в эти минуты он уходит куда-то в свой, чужой, страшный мир.
И при этом Максим обожал внимание. Анна заметила это довольно быстро. Ему было всё равно, в какой форме оно проявляется: просьбы, уговоры, крики, ругань — лишь бы были взгляды, эмоции, движение вокруг него. Поняв это, Анна стала всё чаще отвечать на его выходки холодным равнодушием. Но с другими иначе: врачи, соседи, родственники. Чем больше взрослых вокруг Макса теряли самообладание, тем счастливее он становился.
Подошло время идти в первый класс. На самом первом родительском собрании классный руководитель буквально рассыпалась в похвалах:
— Максим у вас чудесный мальчик. Такой умный, всё схватывает на лету, очень способный.
Анна слушала и ощущала, как у неё внутри всё сжимается. Перед чужими — золотой ребёнок. Дома — источник бесконечного ужаса.
Учительница, сияя, нахваливала Максима:
— Он у вас просто чудо: читает бегло, рисует замечательно, считает в уме лучше некоторых четвероклассников. Молодец, мама, отлично ребёнка к школе подготовили, всем бы так.
Анна едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. К школе она его почти не готовила: все попытки позаниматься заканчивались тем, что Макс швырял ручки и тетради, орал, обзывал её, устраивал сцены. «Откуда же всё это взялось?» — мучительно думала она. Слова врача о высоком интеллекте всплыли в памяти. Похоже, доктор была права: у Макса голова работает блестяще. И дар доводить людей до исступления, манипулировать, притворяться — тоже по-своему талант.
Анна очень надеялась, что школа станет для него опорой: заинтересует, увлечёт, заставит взрослеть и переосмыслить своё поведение. Но этого хватило ненадолго.
Учительница вскоре начала звонить почти каждый день. То Максим лез под парту и оттуда во весь голос распевал песни, то рыскал по учительским шкафам, то вытаскивал вещи из чужих портфелей, то лез в драку или осыпал одноклассников оскорблениями. При этом контрольные щёлкал за пару минут на «отлично», отвечал у доски мгновенно и без единой ошибки.
— Может, ему просто скучно в обычной школе? — с надеждой говорила молодая учительница. — Ему бы в лицей для одарённых детей.
Анна, как никто, понимала коллегу: та мечтала избавиться от этого маленького монстра, который, кажется, неисправим.
Дома становилось всё тяжелее. Макс продолжал унижать Федю, иногда откровенно избивал его, портил вещи, делал всё наперекор родителям, каждую ночь исправно мочил матрас — Анне уже страшно было вспоминать, сколько их сменили за полгода. К истерикам добавились угрозы и жуткие пожелания в адрес семьи. Но больше всего пугали его ночные бдения.
С самого начала он спал мало: долго не мог уснуть, просыпался до рассвета и начинал рыскать по квартире — включал газ, гремел кастрюлями, врубал музыку. Это сводило всех с ума. К концу первого класса на педсовете наконец приняли решение отправить Максима к врачу — уже по школьной инициативе. Игнорировать жалобы учителей и родителей одноклассников стало невозможно.
Анна ликовала: теперь отмахнуться не получится. Макс сам загнал себя, показав свой истинный характер в школе. В результате ему всё-таки поставили диагноз и выдали справку. Для этого пришлось несколько раз полежать в больнице, пройти обследования, тесты. Мальчику рекомендовали лечение и домашнее обучение.
Анна всё ещё верила в чудо: таблетки и процедуры приведут к тому, что из Макса удастся вырастить нормального человека. Но эта надежда рухнула. Эффект от лечения был лишь частичным: он, наконец, стал спать по ночам — и то уже казалось подарком. Во всём остальном стало ещё хуже.
От лекарств Максим становился вялым, заторможенным, словно наполовину выключенным — что-то зомби-подобное. И это состояние страшно его раздражало. Он ненавидел таблетки, ненавидел родителей, заставляющих их глотать, злость на весь мир только росла. Особенно его бесило, что его лишили школы. Там у него было целых тридцать «жертв» — одноклассники, которых он мог запугивать, доводить до слёз, играть их чувствами. А теперь что? Только мать, давно привыкшая к его трюкам и почти не дающая нужных эмоций.
Анна всё чаще ловила себя на мысли о детдоме. Этот ребёнок с тяжёлым диагнозом, о котором она не знала, когда его брала. По логике, Федя останется, а Макс вернётся в систему, где с ним будут заниматься специалисты. Они обучены, подготовлены, у них есть инструменты. А она — нет. Она не справляется. И дело даже не только в его бесконечных выходках: смотреть, как такая жизнь ломает Андрея и Федю, было невыносимо.
Самой себе было страшно в этом признаться, но Анна иногда ловила себя на чудовищной надежде: что однажды Максим просто не вернётся с прогулки. Уйдёт с кем-нибудь, заблудится, убежит. Исчезнет.
При этом он упорно игнорировал её запреты и тянулся в самые опасные места — на свалки, в заброшенные дома, на пустыри. То ли его действительно притягивали такие мрачные локации, то ли он, как обычно, делал всё назло родителям.
продолжение следует