Маленький Костя сидел на лавке и смотрел на прохожих. Их здесь было много. Кто‑то неторопливо прогуливался по парку, кто‑то, наоборот, спешил куда‑то, почти не замечая вокруг ни деревьев, ни людей. Пёстрая, разноцветная толпа. Были в парке и дети — и большие, и такие же маленькие, как Костя. Их крепко держали за руки взрослые: мамы, папы, бабушки, дедушки.
Костя тоже пришёл в парк с мамой. Перед этим они долго‑долго ехали на поезде. Для мальчика это была первая поездка. Он раньше никогда не видел таких огромных, пышущих жаром железных машин, от которых так странно, но приятно пахнет. На вокзале он даже испугался с непривычки.
— Ты что, девчонка? — усмехнулся дядя Валера, заметив, как Костя отшатнулся от поезда. — А мать твоя говорила, что пацана родила.
Костя терпеть не мог этого громкого, вечно небритого, злого мужчину. А вот мама, похоже, любила его: обнимала, целовала, гладила по голове и во всём старалась угодить. Костя не понимал, что можно найти приятного в этом человеке.
Когда дядя Валера впервые появился в их с мамой квартире, он сначала даже понравился мальчику: пришёл с тортом, конфетами, соком и цветами для мамы. Всё стало похоже на праздник, а праздники Костя любил. Мужчина остался жить с ними — в маленькой квартире со скрипучими полами и широкими подоконниками.
Костя обожал свой дом — старый, деревянный, двухэтажный, с соседями, которые всегда были добры с мальчиком. Он не понимал, почему взрослые называют это место «старым бараком» и ворчат, что его давно пора сносить.
«Зачем? Ведь здесь так замечательно живётся! — думал Костя. — Это самое лучшее место в мире!»
Как‑то он так и сказал вслух соседке, старушке бабе Клаве, которая часто болтала с любопытным мальчиком и угощала его чем‑нибудь вкусным. Она сначала так расхохоталась, что слёзы выступили на глазах, а потом вдруг погрустнела и крепко обняла Костю.
Баба Клава была хорошая, очень добрая. Мальчик скучал по ней во время этой поездки, хотя ему и нравилось его первое в жизни путешествие.
Бабе Клаве дядя Валера тоже не нравился. Она называла его тираном, алкашом и никчёмным человеком. Костя не знал точно, что значат все эти слова, но по тому, как соседка их произносила, понимал: это что‑то очень нехорошее. И мальчик был с бабой Клавой согласен.
Когда дядя Валера поселился в их квартире, к маме перестали приходить её прежние друзья и подруги. И это было хорошо: раньше они ночами напролёт сидели на кухне, громко смеялись, спорили, ругались и даже дрались. В такие моменты Костя забирался под кровать и замирал там, боясь, как бы и ему не досталось. Было страшно и неприятно. С приходом дяди Валеры эти компании исчезли, и в доме на время воцарилось спокойствие.
Но, к сожалению, ненадолго. Мужчина оказался куда хуже маминых друзей. Он ругался на маму и Костю, вечно был чем‑то недоволен, требовал полного подчинения. А потом в квартиру снова стали приходить люди — уже друзья дяди Валеры, такие же хмурые и злые, как он сам.
Костя их очень боялся. Ему казалось, что эти люди могут причинить зло ему или маме. Иногда дядя Валера выталкивал мальчика за дверь со словами:
— Иди погуляй, достал уже.
И закрывал дверь на ключ.
Костя пытался объяснить, что на улице холодно или идёт дождь, что он будет сидеть тихо‑тихо, «как мышка», в своей комнате и никому не помешает. Но дядя Валера был непреклонен. А мама во всём с ним соглашалась.
Вот и слонялся мальчишка часами по пустынному двору. Хорошо, если его замечала баба Клава и забирала к себе. В квартире старушки было чисто, там всегда вкусно пахло, и хотя Костя очень любил свой дом…
Глядя на светлые, уютные комнатки у бабы Клавы, Костя понимал: в их собственной квартире всегда бардак.
У соседки не валялись по углам пустые бутылки, полы сияли чистотой, без пыли и мусора. Вдоль стен тянулись шкафы с книгами — Костя обожал разглядывать там картинки. Баба Клава даже взялась учить его читать. Мальчик схватывал на лету: уже сам складывал буквы в слова. Это казалось настоящей волшебной игрой — непонятные загогулины вдруг превращались в осмысленные фразы. Но занятия пришлось бросить.
— Завтра уезжаем отсюда, — объявила однажды мама. — Я вещи собрала.
— Да там и собирать особо нечего, — хрипло откликнулся из соседней комнаты дядя Валера.
— А куда мы? — спросил Костя.
— В лучшую жизнь, — уклончиво ответила мама. — Там всё будет по-другому.
Той ночью Костя ворочался без сна — волнение не отпускало. В голове крутилось столько мыслей! Сердце трепетало в предвкушении чуда: "Скоро всё изменится, начнётся что-то совсем новое". Неизвестность чуть пугала, но перемены манили сильнее. Утром его еле растолкали.
— Вставай, соня, а то уедем без тебя! — рявкнул дядя Валера, видя, как мама безуспешно тянет сына с дивана.
Костя мгновенно подскочил. Он знал: дядя не шутит, с него станется оставить. Вокзал оглушил мальчика шумной, пёстрой толпой.
Костя вцепился в мамину руку — та еле управлялась с сумками. В этом людском потоке легко было затеряться. А потом они вышли на перрон, и перед ошеломлённым Костей предстал поезд: огромный, горячий, яркий, сердито пыхтящий, словно раскалённый утюг бабы Клавы.
Мальчик впервые увидел настоящий локомотив. В книгах соседки поезда были только на картинках — одно дело иллюстрация, другое — эта махина вживую. Она и пугала, и завораживала.
— Чего растянул рот, как дурак? Идём! — грубо подтолкнул его дядя Валера.
— Идём, — подхватила мама и шагнула к вагону.
Внутри оказалось даже уютнее, чем Костя мечтал. Дядя Валера с мамой заняли нижние полки, а его запихнули наверх. Оттуда классно разглядывать вагонную суету. А за окном — сплошное чудо! Леса, поля, деревушки проносились мимо. Мир оказался таким огромным и красивым — так и хотелось выскочить, побегать по рощам, кидать камни в мелькающие реки и озёра. Иногда с рёвом проносились встречные поезда — пассажирские, грузовые с техникой. Самые интересные!
Перестук колёс убаюкивал, обещал приключения и радость. Костя даже притих на пару часов — редкость для него. Когда стемнело, мама велела ложиться.
— Спи, сынок.
Он лежал, слушая этот ритм, и новые впечатления сморили его. Утром разбудил протяжный гудок.
Костя растерялся: где он? Потом улыбнулся, свесил голову — мама с дядей Валерой спали внизу. Успокоился и прильнул к окну. Поезд нёсся по холмистой местности, пейзажи завораживали, заставляли сердце замирать от восторга.
Костя вдруг ощутил сильное желание достать альбом, карандаши и попытаться запечатлеть всю эту красоту. Только… только у него ничего этого не было. Ни альбома, ни карандашей. Всё осталось у бабы Клавы. Это она дарила ему такие вещи. А мама с дядей Валерой считали, что баловать детей не стоит и что в четыре года ребёнок всё равно ещё толком не умеет рисовать.
Через какое-то время взрослые проснулись. Все трое не спеша перекусили хлебом с колбасой, запили бутерброды чаем из стаканов в серебристых подстаканниках. Было необычно вкусно. Потом мальчику велели снова забираться на верхнюю полку.
— И чтобы тихо там сидел, — предупредил дядя Валера. — А то заметят и высадят, билета-то на тебя нет, зайцем едешь.
Костя испугался этих слов и послушно забрался на своё место. Ему нравилось наверху, но ноги уже затекли. Очень хотелось пройтись по вагону, посмотреть, кто ещё едет, с кем-нибудь познакомиться, даже немного пробежаться по узкому коридору. Только дядя Валера ясно показал — нельзя. А если ослушаться? Костя и думать не хотел, чем это может закончиться.
Через какое-то время поезд остановился. Костя выглянул в окно. Они оказались на людном вокзале. Наверное, приехали в большой город.
— Давай-ка прогуляемся, — сказала мама. — Разомнёмся немного. Стоянка длинная, успеем, воздухом подышим.
— Идеальное место, — одобрил дядя Валера.
Костя просиял. Наконец-то он выйдет на улицу! Интересно, что это за город? Какие здесь люди, какие улицы? Сейчас всё станет понятно. Хорошо, что дядя Валера с ними не идёт. Косте особенно нравилось гулять с мамой вдвоём, хотя в последнее время такое случалось редко.
И вдруг — такой подарок. На вокзале мама купила ему пирожок с повидлом. Костя шёл, крепко держа её за руку, и с любопытством оглядывался по сторонам. Какое хорошее место! Прохожие улыбались большеглазому мальчику. Солнце ярко светило, воробьи чирикали в кустах.
— Вот бы остаться здесь насовсем! — мечтательно вырвалось у Кости.
Мама странно улыбнулась. Вскоре они вышли в парк. Там оказалось столько интересных качелей, столько разных горок. В своём городе Костя никогда не видел ничего подобного.
— Можно? — спросил он, глядя на яркую площадку.
— Конечно, — кивнула мама.
Она присела на скамейку напротив и махнула рукой: мол, иди, играй, я тебя здесь подожду.
Костя во весь дух бросился к площадке. Он катался на каруселях и качелях, пробирался по верёвочным лазалкам, прыгал на батуте. Восторгу не было предела. Какое счастье, что они с мамой вышли прогуляться именно в этом городе. Вокруг бегало много детей. Они смеялись, визжали от радости, догоняли друг друга.
Костя то к одной, то к другой компании примыкал — никто его не отталкивал. Напротив, появлению нового мальчишки радовались: чем больше ребят, тем веселее. Наконец он почувствовал усталость и понял, что соскучился по маме, да и проголодался. Интересно, сколько времени он провёл на этой чудесной площадке? И почему его до сих пор не позвали? Пора бы уже возвращаться.
Мальчик бросился к скамейке, где должна была сидеть мама, но лавка оказалась пустой. На соседней расположились две старушки, зорко приглядывающие за внуками. На следующей сидел мужчина с коляской. Больше рядом с площадкой скамеек не было. И мамы тоже.
«Как же так? Где мама? Что с ней случилось? Может, просто отошла — воды или пирожок купить, сейчас вернётся и ещё посмеётся надо мной, трусом, обзовёт. Лишь бы только дяде Валере не рассказала, а то опять дразнить начнёт, девчонкой назовёт…»
Костя пристроился рядом со старушками. Они его не заметили — были слишком увлечены разговором. Мама сидела именно здесь, на этой скамейке. На соседней. Значит, сюда она и вернётся. А как иначе?
Время шло. Старушки позвали своих внуков и ушли. Остальные лавочки вокруг тоже опустели. Детей на площадке почти не осталось, вечер подкрадывался, а Костя всё сидел, будто приклеенный, и ждал маму. Он замёрз, проголодался, ему было очень страшно.
Мимо по своим делам спешили взрослые. Костя всматривался в лица, пытаясь отыскать среди них родное, но в глубине души уже начинал понимать: мама не придёт. Случилось что-то страшное, невозможное. Может, мама пропала? Или этот злой дядька Валера явился, забрал её и велел Костю оставить здесь? Мама ведь всегда его слушалась.
Что теперь делать? Так страшно, так холодно, так одиноко. Люди вокруг уже не казались такими доброжелательными, как утром. Солнце больше не светило ярко и приветливо. Даже площадка не радовала. «Вон, все качели свободны, — подумал Костя. — Садись на любую, никто не выгонит, и в очереди стоять не надо». Только не хотелось совсем.
И вдруг мальчик заметил в толпе что-то знакомое. Нет, не маму. По дорожке медленно шла пожилая женщина, очень похожая на бабу Клаву. Не столько внешностью, сколько выражением лица, походкой, манерой держаться. К глазам Кости неожиданно подступили слёзы. Эта женщина не может быть злой. Она, как баба Клава, наверняка поможет в трудную минуту, подскажет, что делать дальше, поддержит, успокоит.
Костя спрыгнул со скамейки и бросился к незнакомке с добрым лицом. Нельзя было медлить: вдруг сейчас пройдёт мимо и потеряется в толпе.
— Здравствуйте, тётенька! — первым делом вежливо поздоровался он.
Баба Клава всегда говорила, что вежливость города берёт, и много раз объясняла маленькому соседу, как важно уметь разговаривать с людьми.
— Ну, привет, малыш, — женщина смотрела удивлённо, но очень по-доброму. Глаза у неё были такие же голубые и лучистые, как у бабы Клавы. Это открытие придало Косте смелости.
— А вы случайно не знаете, где моя мама? — спросил он. — Я уже очень замёрз, и кушать хочу, а её всё нет и нет.
На лице женщины промелькнула тревога. Она присела перед мальчиком на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
— Малыш, ты что, потерялся, да?
— Не знаю, — честно ответил Костя. — Мне кажется, это не я потерялся, а мама. Я-то остался там, где она меня оставила, а её… а её вот нигде нет.
Анна Васильевна в этот день задержалась в поликлинике. Давление в последнее время часто прыгало, вот и приходилось наведыватьcя к врачу. «Возраст, что вы хотели?» — участковая только разводила руками и выписывала новые таблетки и анализы. Возраст — никуда не денешься: уже не девочка, целый год как на заслуженном отдыхе, и всё равно не верится.
Всю жизнь Анна Васильевна работала швеёй: и на большом заводе в несколько смен, и на частных предприятиях, и дома заказы брала. Тяжёлые времена, когда буквально не хватало на хлеб, давно позади, но она до сих пор помнила то отчаяние. Именно тогда и случилось то самое, за что Анна Васильевна корила себя всю жизнь.
Иногда казалось, что совесть немного утихла, что удалось убедить саму себя: иначе поступить было нельзя. Но потом вина возвращалась и наваливалась с новой силой. Внешне Анна Васильевна выглядела спокойной, даже весёлой. Никто и не догадывался, какие тяжёлые мысли ворочаются у неё в голове.
С мужем они почти не говорили об этом. Но Анна Васильевна чувствовала: и ему нелегко. В его взгляде часто пряталась тихая, не проходящая печаль. Конечно, такое не забывается.
Это были тяжёлые девяностые. Анна Васильевна исчезала на работе, брала две смены подряд, вечером приползала домой выжатая, как лимон. Молодая женщина уставала, ноги, спину, руки, всё ныло от усталости и перенапряжения.
продолжение