Чемодан был бордовый, маленький, с подклеенным изолентой колёсиком. Зоя вытащила его из-под кровати ещё утром, протёрла влажной тряпкой, поставила на табуретку в прихожей. Открыла — и долго смотрела на пустое нутро, обтянутое серой тканью. Не на дачу к подруге. Не на два дня. В Кисловодск. На четырнадцать дней.
Кирюша сидел в комнате на кровати, строил башню из кубиков. Шесть лет, через год — школа. Волосы пшеничные, на макушке вихор, который не укладывался ни водой, ни расчёской.
— Баб, а ты куда едешь?
— На юг. Где горы.
— Настоящие горы?
— Настоящие.
— А ты мне ракушку привезёшь?
— Привезу, — Зоя сложила в чемодан полотенце. — Обязательно привезу.
Положила крем для спины, направление от терапевта, шлёпанцы, два сарафана и купальник — синий, с белой полоской. Новый. Купила на распродаже в мае, первый за шесть лет. Примеряла дома при закрытой двери ванной, покрутилась перед зеркалом, одёрнула бока. Решила: нормально. Не девочка, но и не развалина. Пятьдесят один год, фигура рабочая, крепкая. Спина, правда, ноет. И ноги к вечеру гудят. И давление скачет. Но это же Кисловодск — нарзанные ванны, массаж, терренкур. Там починят.
Геннадий позвонил в мае. Зоя как раз пришла со смены, ноги гудели, Кирюша просил есть, а на телефоне высветился номер. Не незнакомый — просто давно не звонивший. Сводный брат. По отцу. Младше на шесть лет. Виделись в жизни раз десять, может, двенадцать. На похоронах отца девять лет назад, потом на каком-то дне рождения у дальней родни, потом пару раз случайно. Геннадий жил в другом городе, держал автосервис, у него была своя жизнь, свои дела.
— Зой, хватит горбатиться, — сказал он бодро. — Я тебе путёвку взял. В Кисловодск. Нормальный санаторий, с процедурами. Две недели. Мне для сестры не жалко.
Зоя тогда села на табуретку в кухне и заплакала. Прямо с телефоном в руке. Кирюша испугался, подбежал, дёрнул за рукав: «Баб, ты чего?» А она не могла объяснить. Три года без отпуска. Смены на хлебозаводе через два дня на третий — анализы муки, влажности, кислотности, лаборатория без окон. Двадцать восемь тысяч зарплата. Дочь Настя в Краснодаре, уехала на полгода, а прошло уже полтора года, деньги присылает то густо, то пусто. Кирюша на Зое. И вдруг — Кисловодск. Горы. Минеральная вода. Две недели без будильника в пять тридцать.
Насте она позвонила в тот же вечер.
— Мам, вот видишь, не все же забыли, — сказала Настя.
Зоя снова расплакалась. Потом высморкалась, выпила валерьянки и пошла укладывать Кирюшу.
Кирюшу на время поездки оставила с соседкой Людмилой Фёдоровной. Та согласилась сразу, только сказала: «Ты мне список напиши — что ест, во сколько спать, какие мультики можно. А то я своих уже забыла, когда маленькие были». Зоя написала список на два листа. Приколола к холодильнику магнитом.
На вокзале она была за час до поезда. Стояла на перроне с бордовым чемоданом, в лёгкой куртке, и чувствовала себя странно. Как будто вышла из дома и забыла что-то важное. Потом поняла: она просто отвыкла быть одна. Без Кирюши рядом, без сумки с продуктами, без списка дел на вечер.
Геннадий привёз мать на машине. Зоя увидела их издалека: он — высокий, плотный, в кожаной куртке, она — маленькая, в бежевом плаще, с палочкой. Клавдия Ивановна. Семьдесят девять лет. Вторая жена отца. Зое она формально никто — мачеха, которую Зоя видела от силы десять раз. Никаких чувств, ни плохих, ни хороших. Просто чужой человек.
— Ну, знакомьтесь, девочки, — Геннадий подмигнул, поставил на перрон большую клетчатую сумку. — Мама, это Зоя. Зоя, это мама. Вы ж в одном санатории, вместе веселее.
Зоя растерялась. Про Клавдию Ивановну Геннадий упомянул мельком — по телефону, недели за две до отъезда. Сказал: мама тоже едет, в дороге компанию друг другу составите, она женщина самостоятельная, сама справляется. Зоя не придала значения. Ну едет и едет. Мало ли.
Геннадий обнял мать, потом Зою. От него пахло хорошим одеколоном и сигаретами.
— Ладно, мне ехать пора. Отдыхайте там, девочки!
И уехал. А Зоя осталась на перроне с бордовым чемоданом, клетчатой сумкой Клавдии Ивановны и ощущением, что что-то пошло не так.
В поезде Клавдия Ивановна сразу сказала:
— Мне нижнюю. У меня колени.
Зоя кивнула. Пожилой человек, нижняя полка — логично. Она закинула свою сумку наверх, помогла Клавдии Ивановне разложить вещи. Плащ на крючок, тапочки под полку, пакет с лекарствами — на столик.
— Открой мне эту баночку. Крышка тугая.
Зоя открыла. Мазь для суставов, запах камфоры на весь вагон.
— А чаю мне принесёшь? С сахаром, два куска. И печенье у меня в сумке, в боковом кармане, достань.
Зоя принесла чай, достала печенье. Клавдия Ивановна сидела прямо, пила маленькими глотками и рассказывала про своё давление. Зоя слушала. Потом Клавдия Ивановна задремала, и Зоя вышла в тамбур. Стояла у окна, смотрела на пролетающие поля и думала: ладно, в дороге все друг другу помогают. Это нормально. В санатории будет по-другому. В санатории у каждой своя программа, свои процедуры, своё расписание.
Ехали двадцать два часа. За это время Зоя сходила за чаем четыре раза, два раза помогла Клавдии Ивановне дойти до туалета, один раз растёрла ей ноги мазью и трижды выслушала историю про то, как Клавдия Ивановна в девяносто пятом году ездила в Пятигорск с покойным мужем. С Михаилом. С отцом Зои.
Странное чувство — эта чужая старая женщина знала её отца дольше, чем сама Зоя. Жила с ним двадцать четыре года. У Зои от отца остались обрывки: как чинил велосипед во дворе, как пах табаком и машинным маслом, как однажды починил каблук на сапожке — приклеил, высушил, поставил у батареи. А потом уехал, когда ей было восемнадцать, к новой жене, к Клавдии. Мама Зои к тому времени уже год как умерла. Зоя осталась с бабушкой. Отец присылал деньги, звонил на праздники, приезжал раз в год. Потом реже. Новая семья, Геннадий подрастал, свои заботы — и отец сам по себе исчез из Зоиной жизни. Не со зла. Просто так бывает.
В Кисловодск приехали утром. Воздух был другой — сухой, тёплый, с запахом чего-то горного, хвойного. Зоя вдохнула полной грудью и на секунду забыла обо всём. Горы на горизонте, голубое небо, солнце.
— Зоя, чемодан мой возьми. Мне с палочкой не дотащить.
Зоя взяла оба чемодана и клетчатую сумку. В санаторий ехали на такси. Клавдия Ивановна села впереди, потому что «сзади укачивает». Зоя с вещами — на заднее сиденье.
На ресепшене выяснилось первое: номер один. На двоих. Зоя ожидала отдельный — или хотя бы, что Клавдия Ивановна будет жить отдельно. Но путёвка была оформлена на двухместный номер. Две кровати, тумбочка между ними, телевизор на стене, балкон с видом на парк.
— Ничего, — сказала Зоя. — Переживём.
Первая ночь показала, что переживать будет непросто. Клавдия Ивановна храпела. Не тихо, не деликатно — а с присвистом, с паузами, после которых Зоя каждый раз вздрагивала, потому что казалось — всё, не дышит. В пять утра Клавдия Ивановна проснулась, включила верхний свет — не ночник, верхний — и начала раскладывать лекарства.
— Мне до завтрака две таблетки. И запить надо тёплой водой. Зоя, там кулер в коридоре, принеси.
Зоя встала, накинула халат и пошла за водой. В коридоре было пусто, тихо, пахло хлоркой. Она набрала стакан тёплой воды и отнесла. Потом легла и попыталась уснуть. Не получилось.
К девяти — завтрак. Зоя повела Клавдию Ивановну в столовую. Под руку, медленно, по длинному коридору, потом по лестнице — лифт не работал. Клавдия Ивановна останавливалась через каждые десять ступенек: «Подожди, дай отдышаться». В столовой Зоя принесла ей поднос, поставила тарелки, порезала хлеб. Себе взяла кашу и чай, села напротив.
После завтрака — бювет. Зоя хотела попить нарзан, постоять у фонтана спокойно, не спеша. Но Клавдии Ивановне тоже назначили минеральную воду, и Зоя стояла с ней в очереди, держала два стаканчика, ждала, пока старуха маленькими глотками выпьет свою порцию.
Потом процедуры. У Клавдии Ивановны — грязевые аппликации на колени в десять тридцать, электрофорез в одиннадцать, ингаляция в двенадцать. Зоя довела её до грязевого кабинета, подождала в коридоре на банкетке. Потом довела до электрофореза. Потом до ингаляции. Между ингаляцией и обедом оставалось сорок минут, и Зоя хотела сбегать на массаж — записалась накануне. Но Клавдия Ивановна сказала:
— Мне прилечь надо. Проводи до номера.
Зоя проводила. Массаж пропустила.
После обеда — тихий час. Клавдия Ивановна спала. Зоя лежала на соседней кровати и слушала храп. Потом встала, оделась тихо и вышла. Спустилась к бювету. Набрала стаканчик нарзана, вышла на террасу. Горы были близко, зелёные, в дымке. Воздух сладкий, тёплый. Внизу шумела речка. Зоя закрыла глаза, вдохнула и выдохнула. Вот оно. Вот ради чего она ехала. Тишина. Горы. Минеральная вода. Никто не дёргает, не зовёт, не просит. Просто стоять и дышать.
Телефон зазвонил через двенадцать минут. Клавдия Ивановна.
— Зоя, ты где? Мне ноги растереть надо. И крем забыла на тумбочке, принеси.
Зоя допила нарзан, выбросила стаканчик и пошла обратно.
На третий день она поняла, что расписание Клавдии Ивановны заполняет весь её день. С утра до вечера — завтрак, таблетки, бювет, процедуры, обед, тихий час, полдник, прогулка, ужин, телевизор, лекарства, укладывание. Зоя таскала подносы, стояла в очередях, водила под руку, растирала ноги, открывала баночки, наливала воду, поправляла подушку, искала пульт, закрывала форточку, открывала форточку. На свои процедуры она не попала ни разу. Массаж отменила. На нарзанные ванны не записалась. Направление от терапевта лежало в чемодане, нетронутое.
На четвёртый день Зоя проснулась в пять утра от голоса Клавдии Ивановны — той опять нужна была тёплая вода — и подумала: на заводе было легче. Там хотя бы смена кончалась. А тут — круглые сутки.
Она не злилась на Клавдию Ивановну. Старуха была не виновата. Просто жила так, как привыкла: рядом кто-то есть, этот кто-то помогает. Она правда не могла сама дойти до столовой, правда не могла открыть баночку с мазью, правда боялась идти по лестнице без руки. Ей было семьдесят девять лет, у неё болели колени, спина, голова и всё остальное. Она не злая — она старая.
Но Зоя приехала не за этим. Зоя приехала отдохнуть. А вместо отдыха получила работу. Другую, но работу.
На пятый день, за обедом, Зоя разговорилась с соседкой по столу. Галина, лет шестидесяти, загорелая, бодрая, в спортивном костюме. Приехала с матерью — тоже пожилая, тоже на процедурах.
— А ваша мама как, сама ходит? — спросила Зоя осторожно.
— Куда там, — Галина махнула рукой. — Ей восемьдесят два. Ноги, давление. Но я ж не собираюсь свой отпуск на это тратить. Я сиделку наняла. Видишь, вон, в белом халате сидит? Она с мамой и на процедуры, и на прогулки, и ночью, если что. Пятьдесят пять тысяч за две недели, но я же тоже человек. Мне тоже отдых нужен.
— Пятьдесят пять тысяч, — повторила Зоя.
— Ну да. С дорогой и проживанием. Недёшево, конечно. Но а как иначе?
Зоя ничего не ответила. Доела суп, отнесла поднос и пошла в номер. Клавдия Ивановна спала после обеда, а Зоя сидела на краю кровати и смотрела в окно. Пятьдесят пять тысяч. Путёвка — тысяч двадцать пять, наверное. Может, тридцать. А сиделка — пятьдесят пять. Геннадий, хозяин автосервиса, для которого и путёвка, и сиделка — не те деньги, из-за которых считают. Только вот он посчитал.
Вечером она позвонила Геннадию. Вышла на балкон, прикрыла дверь, чтобы Клавдия Ивановна не слышала.
— Гена, я не жалуюсь, — начала тихо. — Просто Клавдия Ивановна — она совсем не сама. Ей круглосуточно помощь нужна. Я не успеваю ничего, даже поспать нормально.
— Да ладно, она крепкая, — Геннадий говорил бодро, по-деловому. Как с клиентом в автосервисе. — Преувеличиваешь, Зой. Она дома сама ходит, всё делает.
— Гена, она по лестнице сама не спускается. Я ей еду ношу, лекарства раскладываю, ноги растираю. Я ни на одну свою процедуру не попала.
Короткая пауза. Потом голос изменился — стал жёстче, суше.
— Зой, ну это же семья. Я тебе путёвку подарил, не чужой же человек просит. Маме сиделку нанимать — знаешь сколько стоит? Я что, из денег сделан?
Зоя стояла на балконе. Горы потемнели, снизу тянуло прохладой. В руке телефон. Она не бросила трубку. Просто нажала «отбой». Тихо, без хлопка. Положила телефон на перила и постояла так минуту или две. Воздух был тот же. Горы те же. Небо то же. А внутри стало пусто, как в том чемодане, когда она утром его открыла дома, на табуретке.
Маме сиделку нанимать — знаешь сколько стоит. Вот и всё. Вот и весь подарок. Путёвка — двадцать пять тысяч. Сиделка — пятьдесят пять. Разница — тридцать. Геннадий сэкономил тридцать тысяч и ещё получил благодарность. Зоя плакала от радости, купила купальник на распродаже, везла крем для спины, мечтала о нарзанных ваннах, а её просто наняли. Не сказав.
Она вернулась в номер. Клавдия Ивановна смотрела телевизор, какой-то сериал, экран тихо бубнил.
— Зоя, ты чего хмурая? Давление?
— Нет. Всё нормально.
— Сядь, посиди со мной. Там кино хорошее.
Зоя села на свою кровать. Не рядом с Клавдией Ивановной — на свою. Смотрела на экран и не видела ничего.
Оставшиеся дни она доработала. Именно так — доработала. Как смену на заводе. Вставала в пять, носила воду, вела в столовую, стояла в очереди за нарзаном, ждала в коридорах, растирала ноги, раскладывала таблетки. Но что-то изменилось. Раньше она делала это с надеждой — вот сейчас управлюсь, и пойду на свои процедуры, вот завтра точно вырвусь на массаж, вот послезавтра хотя бы погуляю по терренкуру. Теперь надежды не было. Она просто делала. Как работу. Потому что бросить старого человека посреди санатория она не могла. Не так её воспитывали.
Один раз, на девятый день, она всё-таки сорвалась. Внутри. Клавдия Ивановна попросила поменять ей полотенце — второй раз за день, первое было «не такое мягкое». Зоя стояла с полотенцем в руках и чуть не сказала: «Сами сходите на пост, тут двадцать метров». Но не сказала. Сжала зубы, пошла, поменяла. Вернулась, бросила полотенце на спинку кровати и вышла на балкон. Постояла минуту. Вернулась.
— Спасибо, Зоечка, — сказала Клавдия Ивановна. — Ты добрая.
Зоя промолчала.
На одиннадцатый вечер Клавдия Ивановна вдруг заговорила. Они сидели в номере после ужина, телевизор был выключен, за окном темнело.
— Ты хорошая, Зоя. Мне с тобой спокойно. Генка мой — он щедрый на словах. Посылку пришлёт, позвонит. А приехать сам, посидеть рядом — нет. Он и ко мне так. Раз в три месяца заедет на час, чаю выпьет — и побежал. Ты не серчай на него. Он не плохой. Он просто такой. Экономный. Во всём.
Зоя смотрела на неё и видела не обузу, не капризную старуху, а просто одинокую пожилую женщину, которую сын спихнул на чужого человека и ещё назвал это подарком. Клавдия Ивановна, наверное, и сама понимала, что Зоя приехала не за ней ухаживать. Но что она могла сделать? Ей семьдесят девять лет, она зависит от сына, а сын прислал «кого-нибудь». Как всегда.
— Я не серчаю, — сказала Зоя. Тихо, коротко. И это была неправда, но говорить правду сейчас было не нужно.
В последний день Зоя собрала вещи. Купальник так и пролежал в чемодане все две недели — она ни разу его не надела. Крем для спины открыла один раз, помазала сама, на ночь, когда Клавдия Ивановна уже спала. Направление от терапевта было чистое — ни одной отметки. Зоя сложила всё обратно в бордовый чемодан и защёлкнула замок.
Перед отъездом вышла одна. Сказала Клавдии Ивановне, что идёт на пост сдать ключ. Вместо этого спустилась к парку, прошла по терренкуру метров двести — первый и последний раз за все четырнадцать дней. Дорожка шла по склону горы, вдоль невысоких кустов, пахло нагретой землёй и полынью. У края тропинки лежал камень — плоский, гладкий, серый с прожилками. Зоя нагнулась, подняла, повертела в руке. Тёплый. Положила в карман.
Обратную дорогу она помнила плохо. Поезд, двадцать два часа, Клавдия Ивановна снова на нижней полке, снова чай, таблетки, туалет, мазь. На вокзале их встретил Геннадий. Был весёлый, загорелый — видно, тоже отдохнул, пока мамой занимался кто-то другой.
— Ну как, девочки? Отдохнули?
— Спасибо, Геночка, — сказала Клавдия Ивановна. — Хорошо было.
Зоя промолчала. Помогла загрузить вещи в машину. Геннадий довёз мать до подъезда, потом повернулся к Зое:
— Тебя до дома подбросить?
— Не надо, я на маршрутке.
— Ну смотри. Рад, что понравилось.
Зоя вышла из машины, взяла свой бордовый чемодан и пошла к остановке. Не оглянулась.
Маршрутка, потом свой двор, тополя, качели, подъезд. Людмила Фёдоровна открыла дверь, Кирюша выскочил в коридор, босой, в пижаме.
— Бабушка! Ты приехала! Ракушку привезла?
Зоя присела на корточки, достала из кармана куртки камень. Плоский, гладкий, серый.
— Вот, смотри. Горный камень. Настоящий, из Кисловодска.
— Ух ты! — Кирюша прижал камень к уху. — А он шумит?
— Это ракушки шумят. А камни просто молчат.
— А он красивый. Можно я его себе возьму?
— Бери.
Кирюша убежал в комнату. Людмила Фёдоровна потопталась в прихожей, спросила: «Ну как отдохнула?» Зоя сказала: «Нормально, спасибо. Сколько я вам должна?» Рассчиталась, проводила соседку, закрыла дверь.
Поставила чемодан в прихожую. Прошла на кухню. Зажгла конфорку, поставила чайник. Достала телефон. Открыла переписку с Геннадием — там было немного, пара сообщений за два года. Набрала: «Спасибо за путёвку, Гена. Клавдию Ивановну довезла. Больше не надо». Перечитала. Отправила. Нашла его номер в контактах и заблокировала. Не со злости. Просто так.
Чайник зашумел. Зоя достала кружку, бросила пакетик, залила кипятком. Из комнаты крикнул Кирюша:
— Бабушка, а этот камень правда с горы?
— Правда.
— А ты там отдохнула?
Зоя дунула на чай. За окном темнело, во дворе зажглись фонари, кто-то хлопнул дверью подъезда. Обычный вечер. Чемодан стоял в прихожей, бордовый, с подклеенным колёсиком. Она его не разбирала. Не сегодня.