Сентябрь в тот год выдался тёплым и сухим. Деревня утопала в багрянце и золоте — клёны у дороги горели огнём, берёзы роняли листву на крыши, в воздухе пахло яблоками и дымком от первых протопленных печей. Бабье лето задержалось, будто нарочно, будто сама природа давала отсрочку перед долгой, холодной зимой.
Прошло три дня с тех пор, как Лена уехала в город. Три дня, которые Алевтине показались тремя годами. Она вставала затемно, топила печь, грела воду, стирала пелёнки. Девочка оказалась спокойной, даже, можно сказать, покладистой. Когда сыта — молчит, когда сухая — спит, когда на руках — смотрит по сторонам своими тёмными, серьёзными глазами, будто пытается понять, куда это она попала.
— Умница ты моя, — шептала Алевтина, прижимая внучку к груди. — Терпеливая. Вся в меня.
Но документы — это была проблема. Лена уехала, не оставив ни паспорта, ни доверенности, ни даже записки. Настя существовала только как факт. Ни свидетельства о рождении, ни полиса, ни прививок. Как будто её и не было вовсе.
— Нужно идти к фельдшеру, — решила Алевтина на четвёртый день. — Справку взять. А потом — в сельсовет.
Она замотала Настю в тёплое байковое одеяло. Одеяло было старым, выцветшим, но мягким и тёплым. Сентябрьское солнце припекало, но утренний ветерок всё равно холодил щёки. Алевтина накинула поверх платок, прижала внучку покрепче и пошла.
Фельдшерский пункт находился на краю деревни, в бывшем сельмаге. Нина Петровна — женщина лет пятидесяти, в очках и белом халате поверх вязаной кофты — как раз открывала дверь, когда Алевтина подошла к крыльцу.
— О, Алевтина Петровна, — сказала она, окидывая взглядом свёрток в руках. — Слышала я, слышала. Дочка родили значит...
— Родила, — Алевтина переступила порог. — Девочка. Настя.
— А где сама?
— Уехала. В город.
Нина Петровна ничего не ответила. Просто вздохнула и показала рукой на кушетку.
— Давай сюда девочку. Посмотрим.
Она осмотрела Настю профессионально, привычно — пупок, рефлексы, вес, цвет кожи. Девочка не плакала, только кряхтела и дёргала ножками, когда фельдшер её переворачивала.
— Хорошая, — сказала Нина Петровна, снимая очки. — Крепкая. Три сто... Пупок зажил. Рефлексы в порядке. Здоровая.
— А справку ты мне дашь? — спросила Алевтина. — Что рожала. Для сельсовета.
Нина Петровна посмотрела на неё поверх очков, помолчала, потом кивнула.
— Дам. Скажу — роды домашние, без осложнений. Не впервой.
Она села за стол, достала бланк и заполнила его аккуратным почерком. В графе «особенности» написала: «Ребёнок доношенный, здоров. Роды физиологические, без вмешательств». Поставила печать, подпись, протянула Алевтине.
— Держи. Иди в сельсовет. Но ты, Алевтина Петровна, понимаешь… — Она запнулась, подбирая слова. — Это всё временно. Ленке нужно появиться. Сама понимаешь.
— Понимаю, — Алевтина спрятала справку в карман, замотала Настю обратно. — Спасибо, Нина Петровна.
Фельдшер кивнула и уже в дверях добавила тихо:
— Если что нужно будет — приходи. И девочку показывай раз в неделю в течении этого месяца. Я карточку заведу.
Алевтина вышла на улицу и направилась в сельсовет. Сентябрьское солнце уже поднялось выше, и деревня заиграла осенними красками — жёлтые листья шуршали под ногами, где-то лаяла собака, из труб тянуло дымком. Всё было как всегда. Но для Алевтины этот день был особенным — она шла оформлять новую жизнь.
Сельсовет помещался в старом деревянном здании на центральной улице — единственной, которая в деревне называлась «асфальтированной», хотя асфальт на ней помнили разве что старожилы. Внутри пахло машинописью, старыми бумагами и ещё чем-то казённым, неуютным.
За столом сидела Галина Сергеевна — секретарь, женщина лет пятидесяти, в строгой кофте с брошкой. Она знала Алевтину много лет, знала и Лену, и её историю — всю подноготную. Поэтому, когда Алевтина вошла с младенцем на руках, Галина Сергеевна только вздохнула и отложила ручку.
— Здравствуй, Алевтина Петровна. Справку принесла?
— Принесла, — Алевтина выложила на стол бумагу от фельдшера. — И паспорт свой.
Галина Сергеевна взяла справку, прочитала, покачала головой.
— Роды домашние. Без врача. Ну, бывает. — Она подняла глаза. — Кто отец?
— Не знаю, — честно сказала Алевтина. Пусть прочерк будет.
— Для прочерка нужно заявление от матери.
— Матери нет. Уехала она..Я за неё.
Галина Сергеевна помолчала, покрутила в пальцах ручку. Потом вздохнула ещё раз — глубоко, с каким-то бабьим пониманием.
— Ладно, Алевтина Петровна. Свои люди — не чужие. Сделаем.
Она заполнила бланк свидетельства о рождении. В графе «мать» вписала: Березина Елена Викторовна. В графе «отец» поставила длинный, многозначительный прочерк. Поставила печать, подпись и протянула Алевтине.
— Держите. Теперь ваша Настя — человек. С бумажкой.
Алевтина взяла свидетельство дрожащими руками. Сложила вчетверо и спрятала на груди, под кофту — поближе к сердцу.
— Спасибо, Галина Сергеевна.
— Не за что. — Секретарь помолчала и добавила: — Но ты, Алевтина Петровна, понимаешь — это всё временно. Ленка должна объявиться..Ребенку мать нужна..
— Понимаю, — кивнула Алевтина. — Всё понимаю.
Она вышла из сельсовета, щурясь от солнца. Настя спала, причмокивая во сне, и ничего не знала ни о каких бумажках.
***
Три раза в день — утром, в обед и вечером — Алевтина заворачивала Настю в одеяло и шла через два дома к Томе. Та кормила девочку терпеливо, без раздражения, даже с какой-то нежностью. Матвейка лежал рядом в кроватке и пускал пузыри, привыкнув, что чужой ребёнок сосёт мамину грудь.
— Привыкла я к ней, — призналась Тома через неделю, когда Настя, насытившись, заснула у неё на руках. — Матвейка мой — он мужик, ему лишь бы поесть да поспать. А Настюшка — ласковая. Смотрит так… будто понимает всё.
— Спасибо тебе, Том, — Алевтина каждый раз говорила эти слова, и каждый раз они не передавали и десятой доли её благодарности. — Если бы не ты…
— Не надо, тёть Аля. Вы бы на моём месте — тоже не отказали.
Настя росла. Не по дням, а по часам. Уже к концу первой недели она прибавила в весе, спала спокойно, причмокивая во сне. Алевтина каждый вечер клала её рядом с собой на кровать, боясь оставить одну в кроватке. Слушала её дыхание — ровное, тихое — и сама засыпала с улыбкой.
— Красавица ты моя, — шептала она. — Солнышко моё.
В доме понемногу наводился порядок. Алевтина вымыла окна, перестирала занавески, выбросила пустые бутылки, которые Лена оставила после себя. Залатала дыру в полу, попросила соседского мужика починить кран на кухне. В доме запахло чистотой — не перегаром, а мылом и стиральным порошком. И детским, сладким запахом, который Алевтина помнила ещё со времён, когда сама кормила Лену.
Но спокойствие длилось недолго.
Чёрная «Лада» с тонированными стёклами остановилась у дома Березиных, и из неё вышли двое — женщина лет сорока в строгом костюме с папкой и молодой водитель, который остался курить у машины.
Алевтина как раз вернулась от Томы после утреннего кормления. Настя была сытая и спокойная, лежала в кроватке и разглядывала подвешенную над ней яркую тряпицу — Алевтина соорудила самодельный мобиль из лоскутков.
— Здравствуйте, — сказала женщина, подходя к калитке. — Алевтина Петровна Березина?
— Я, — Алевтина вытерла руки о фартук и пошла открывать. Сердце ёкнуло. Она знала, кто это.
— Мы из отдела опеки и попечительства, — женщина показала удостоверение. — Светлана Викторовна. Разрешите войти?
— Входите, — Алевтина посторонилась.
Светлана Викторовна прошла в дом, огляделась. Взгляд её был цепким, профессиональным — она сразу заметила ,что дома чисто..Но заметила и старую мебель, и облупившуюся краску на стенах, и потолок, который подозрительно темнел в углах.
— Я по делу, — сказала она, садясь на табуретку. — У нас есть информация, что Лена Березина, ваша дочь, родила ребёнка. Девочку. И оставила её на вас.
— Не оставила, — возразила Алевтина, хотя сама понимала, что это ложь. — Она уехала в город. Работу ищет. Вернётся.
— Когда?
— Скоро.
Светлана Викторовна открыла папку, достала какие-то бумаги.
— Алевтина Петровна, давайте говорить прямо. У нас уже есть дело на Лену Березину. Лишение родительских прав на старших детей — Павла и Ирины. Сейчас — новорождённая. Ситуация стандартная: либо мать приходит в себя, либо мы забираем и этого ребёнка.
— Не забирайте, — голос Алевтины дрогнул. — Я сама выращу. Я бабушка, имею право.
— Имеете, — кивнула Светлана Викторовна. — Если оформите опеку. Но для этого нужно соблюсти условия. Жильё должно быть пригодным для проживания ребёнка.
Алевтина молчала. Она знала всё это. Но слышать от чужого человека — было больно.
— Мы не хотим забирать девочку, — продолжила Светлана Викторовна уже мягче. — Поверьте, в детских домах мест мало, а хороших — ещё меньше. Но мы обязаны защищать права ребёнка. Поэтому у вас есть время — месяц.
— Первое: Лена возвращается, встаёт на учёт, лечится от алкоголизма, восстанавливает документы и забирает дочь.
— Второе: вы, Алевтина Петровна, оформляете опеку на себя. Тогда девочка остаётся с вами, но вы получаете дополнительные обязанности и проверки.
— И третье: если ничего не изменится в течение месяца, мы подаём документы на изъятие. Всех троих детей будут оформлять вместе — чтобы не разлучать братьев и сестёр.
— А старших тоже можно под опеку? — тихо спросила Алевтина.
Светлана Викторовна посмотрела на неё с удивлением.
— Теоретически — да. Если вы докажете, что можете обеспечить им достойные условия. Но это — ещё больше бумаг, ещё больше проверок. И потом, — она оглядела комнату, — жильё у вас небольшое. Четверым здесь будет тесно.
Алевтина опустила голову. Настя в кроватке заворочалась, пискнула тоненько. Светлана Викторовна подошла, заглянула в кроватку.
— Хорошая девочка, — сказала она. — Здоровая, ухоженная. Видно, что вы стараетесь. И кормите её — это видно, прибавляет в весе.
— Соседка кормит, — призналась Алевтина. — Тома. У неё свой ребёнок, маленький. Кормит три раза в день.
— Это хорошо, что помогают. — Светлана Викторовна вернулась на табуретку, достала из папки бланк. — У вас есть месяц, Алевтина Петровна. Месяц — чтобы Лена объявилась. Или чтобы вы начали собирать документы на опеку. После этого — будет поздно.
Она встала, протянула Алевтине листок с номерами телефонов.
— Это координаты юриста. Бесплатная консультация для опекунов. Позвоните, вам помогут. И — вот ещё что.
Она помолчала.
—Если она захочет вернуться — мы поможем. Лечение, реабилитация, восстановление прав. Всё возможно. Но она должна сама захотеть.
Она вышла из дома, села в машину и уехала.
Алевтина осталась стоять посреди комнаты. Настя проснулась и заплакала — требовательно, громко. Алевтина взяла её на руки, прижала к себе, и только тогда позволила себе заплакать.
— Что же нам делать, Господи? — прошептала она. — Что же делать, маленькая?
Продолжение следует ?