Сентябрь подходил к середине. Дни стояли ясные, прозрачные, с низким голубым небом и первыми ночными заморозками. По утрам траву покрывала изморозь, которая к обеду таяла, оставляя после себя капли на пожухлой листве. Алевтина уже начала утеплять дом — законопатила окна, натаскала дров, перебрала картошку в погребе. Настя росла, прибавляла в весе и уже начала улыбаться — беззубой, широкой улыбкой, от которой у Алевтины каждый раз щемило сердце.
Тома кормила девочку по-прежнему три раза в день. Матвейка привык к соседке и уже не ревновал — лежал в кроватке и пускал пузыри, пока чужая девочка сосала мамино молоко. Настя после кормления засыпала прямо на руках у Томы...
Алевтина благодарила, забирала внучку и шла домой, чувствуя, как с каждым днём Настя становится всё тяжелее ...
Но на душе было тревожно. Опека дала месяц — месяц, за который нужно было что-то решать. А Лена молчала. Ни звонка, ни весточки.
Алевтина молилась по вечерам. Ставила свечку перед иконой Казанской Божьей Матери, крестилась и шептала одно и то же:
— Господи, сохрани дочь мою. Господи, вразуми её. Господи, не дай пропасть Настеньке.
И ждала.
Как то вечером, когда уже смеркалось и в окнах зажигались первые огни, в дверь постучали.
— Иду, иду, — сказала она, укладывая внучку в кроватку.
На пороге стояла соседка Зойка с первого дома, запыхавшаяся, в накинутом на плечи платке.
— Тёть Аля, бегите к телефону! — выпалила она. — Вам звонят! Из города! Ленка ваша!
Алевтина почувствовала, как сердце сначала замерло, потом забилось часто-часто, готовое выскочить из груди.
— Ой, Господи, — прошептала она. — А Настя?
— Да бегите, я за девочкой присмотрю! — Зойка уже скидывала платок. — Я посижу. Бегите, тёть Аля, пока не повесили трубку!
Алевтина схватила платок, набросила на плечи и выбежала на улицу. Сентябрьский вечер был прохладным, но она не чувствовала холода — только колотящееся сердце и одну мысль: «Лена звонит. Жива. Звонит».
Алевтина вбежала в сени, скинула тапки, прошла в комнату. Трубка лежала на столе, из неё доносилось тихое потрескивание.
— Алло? — сказала Алевтина, прижимая трубку к уху. — Лена? Дочка?
— Мам, это я, — голос Лены был хриплым, усталым, но трезвым. Алевтина узнала бы его из тысячи. — Мам, я здесь.
— Лена, дочка, наконец-то ты дала о себе знать! — Алевтина не могла сдержать слёз, они текли по щекам, капали на стол, но она не вытирала их. — Как ты? Где ты?
—Все хорошо, мам. Работаю. На складе. Полы мою, ящики таскаю. Не пью, мам. Честно. Уже… уже почти месяц.
— Молодец, — Алевтина всхлипнула. — Молодец, дочка. Я так рада, что ты позвонила. Я так ждала…
— Как дочка?
— Растёт, — Алевтина улыбнулась сквозь слёзы. — Хорошая, крепкая. Тома её кормит — соседка наша. Три раза в день. Набирает вес. Улыбается уже. Красавица, вся в тебя.
— В меня? — Лена горько усмехнулась. — Это вряд ли хорошо.
— Не говори так, дочка. Ты красивая. Только не пей.
— Не пью, — повторила Лена твёрдо. — Не буду больше. Никогда.
Алевтина вытерла слёзы рукавом кофты, перевела дух.
— Я дочурку твою Настей назвала, — сказала она. — Не сердись, что без тебя. Оформила в сельсовете документы. Справку у фельдшера взяла, в сельсовете свидетельство сделали. В графе мать — ты, в графе отец — прочерк. Пусть так будет.
— Настя, — повторила Лена, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Спасибо, мам.
— Но вот только, — Алевтина запнулась, не зная, как сказать, — приезжали из опеки, дочка. Из района. Светлана Викторовна. Говорили, что тебе месяц дают. На исправление. Либо ты возвращаешься и начинаешь лечиться, либо они Настю забирают.
Лена молчала. Алевтина слышала только её дыхание — тяжёлое, прерывистое.
— И ещё, — продолжила она, — можно мне временную опеку оформить. На Настю. И на Пашку с Иркой тоже можно, если жильё подходящее будет. Сказали прав тебя могут и на Настю лишить...
— Не надо лишать, — Ленин голос стал твёрдым. — Не надо, мам. Я сама.
— Что — сама?
— Сама всё сделаю. — Лена помолчала, потом заговорила быстро, будто боялась, что её перебьют: — Мама, я всё поняла. Я постараюсь. Я уже стараюсь. Не пью, работаю, деньги коплю. Жильё хорошее найду. Комнату снимаю, но это временно. Я найду квартиру. Я вас в город заберу.
— Нас? — Алевтина не поверила своим ушам.
— Да. Тебя и Настю. И Пашку с Иришкой. Я решила, мам. Всё. Хватит. Я решила поменять всю нашу жизнь. Мою жизнь. Я не хочу больше так жить. Не хочу, чтобы мои дети стыдились меня. Не хочу, чтобы Настя выросла и спросила: «А где моя мама?»
Алевтина слушала и плакала. Плакала так, что не могла вымолвить ни слова. Столько лет она ждала этих слов — от Лены, от своей потерянной, пьющей, пропащей дочери. Столько лет молилась, надеялась, верила — и вот, кажется, чудо случилось.
— Лена, — прошептала она наконец. — Ты правда? Не обманываешь?
— Не обманываю, мам. — Лена всхлипнула — Алевтина услышала этот всхлип, похожий на детский, беззащитный. — Я больше не могу врать. Ни тебе, ни себе. Я хочу быть матерью. Настоящей. Не такой, как раньше.
— А получится? — спросила Алевтина осторожно, боясь спугнуть.
— Должно получиться. — Лена помолчала. — Я в центр хожу. Помощи. Там психолог есть, женская группа. Рассказывают, как жить без бутылки. Я слушаю. Мне помогает.
— Молодец, дочка, — Алевтина перекрестилась, глядя в потолок. — Молодец. Я в тебя всегда верила.
— Ты одна в меня и верила, — горько сказала Лена. — Остальные уже давно рукой махнули.
— Ничего. Справимся. Мы с тобой, Лена, справимся. Только ты не срывайся. Держись.
— Держусь, мам. Трудно, но держусь. — Лена вздохнула. — Я позвоню ещё. Через неделю. Ты береги Настю. И себя береги.
— Берегу. Приезжай, дочка.
— Приеду. Обязательно приеду. Скоро.
В трубке щёлкнуло, и связь оборвалась. Алевтина постояла ещё минуту, прижимая трубку к уху, слушая короткие гудки. Потом положила её на рычаг и вышла на крыльцо.
Сентябрьская ночь опускалась на деревню — тёмная, звёздная, с запахом дыма и прелых листьев. Где-то вдалеке лаяла собака, ухал филин, и было так тихо и спокойно, как не было уже много лет.
Алевтина посмотрела на небо, перекрестилась и прошептала:
— Спаси тебя Господи, дочка. И помилуй.
***
— Всё хорошо? — спросила Зойка.
— Всё хорошо, — ответила Алевтина. — Ленка не пьёт. Работает. Одумалась. Сказала, всех нас в город заберёт.
— Дай-то бог, — Зойка вздохнула. — Дай-то бог.
***
— Твоя мама вернётся, — сказала она тихо. — Вернётся, Настенька. И всё у нас будет хорошо.
Девочка спала, и на губах её застыла крошечная улыбка — будто и во сне она знала что-то важное, чего ещё не знали взрослые.
За окном шуршали листьями старые берёзы, и в воздухе пахло осенью — той самой, которая бывает перед большими переменами.
Продолжение следует ...