РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Свадьбу назначили на Покров.
Сроку оставалось чуть больше месяца, а дел — невпроворот.
Митрий приходил каждый день — то с рыбой, то с дичиной, то с деньгам.
Серафима сначала отказывалась: «Зачем, Митрий, мы сами как-нибудь».
Но он стоял на своём: «Моя невеста — мой и почёт.
Негоже ей в старом венчаться».
Прикупите чего-нибудь ей тоже.
Прокопий кряхтел, но не спорил — видел, что мужик серьёзный, не из тех, кто бросает слова на ветер.
Аксинья шила себе платье — белое, из тонкого холста, с вышивкой по подолу и рукавам.
Сидела вечерами при лучине, выводила узор за узором, и мысли её текли медленно, как нить из веретена.
Иногда к ней присоединялась Серафима — помогала, советовала. Иногда приходили Ульяна с Фёклой — судачили, смеялись, вспоминали свои свадьбы.
— А я в девках такая была — ох, бедовая! — рассказывала Ульяна. — Жениха своего за волосы таскала. Он, дурак, к другой свататься собрался.
Я его у околицы поймала, говорю: «Ты куда, Игнат? А меня кто брать будет?»
Он испугался, побежал к моему отцу. Сразу наутро сватов прислал.
— А ты, Фёкла? — спросила Аксинья.
Фёкла помолчала, покрутила в руках край платка.
— А я по сговору выходила.
Отцу моему Василий понравился — работящий, непьющий
. Меня не спросили.
Я поплакала, да и привыкла. А потом ничего — привыкла.
Даже любить начала.
А когда он помер — света белого не взвидела.
До сих пор одна.
— Вот и Аксинье нашей не надо одной, — подхватила Ульяна. — Митрий — мужик хоть куда.
Не обидит.
И детей подымет.
— Дай-то Бог, — тихо сказала Серафима и перекрестилась.
Аксинья слушала и молчала.
Ей было и радостно, и страшно. Радостно — от того, что вокруг неё столько заботы, что она не одна, что её любят и хотят ей добра.
Страшно — от того, что всё это ненадолго.
Что скоро она переступит порог Митриевой избы, и тогда начнётся совсем другая жизнь, в которой не будет ни мамки, ни тятьки под боком, ни привычных стен.
«А вдруг не получится? — думала она. — Вдруг мы не уживёмся?
Вдруг я его не полюблю — или он меня?
Вдруг дети не примут?»
И в ответ слышала только тишину.
****
Однажды, за две недели до свадьбы, Аксинья пошла к отцу Михею.
Не для того, чтобы исповедоваться — для того, чтобы просто поговорить.
Батюшка сидел на крыльце своей избы, глядел на закат и курил трубку. Увидел Аксинью — кивнул, подвинулся.
— Садись, дочка. Чувствую, тяжело тебе.
— Тяжело, батюшка, — Аксинья села рядом, сложила руки на коленях.
— Я замуж выхожу. Через две недели.
— Знаю. Бог в помощь.
— А я боюсь.
— Чего?
— Всего. — Она помолчала. — Я Гришку до сих пор помню.
Люблю его.
А Митрия — не люблю.
Уважаю, благодарна, но не люблю. Как же так, батюшка?
Разве можно жить с нелюбимым?
Отец Михей выбил трубку, засыпал новую закрутку, раскурил. Дымок потянулся в вечернее небо — сизый, лёгкий.
— А ты знаешь, дочка, что такое любовь? — спросил он.
— Знаю, — Аксинья опустила голову. — Когда сердце горит, когда ночью не спишь, когда без человека жить не можешь.
Как у меня с Гришкой было.
— Эх, Аксинья, Аксинья, — отец Михей покачал головой.
— Это не любовь.
Это страсть.
Она приходит и уходит, как огонь. Сначала ярко горит, потом угли тлеют, потом пепел остаётся.
А любовь — она как дерево.
Растёт медленно, корни пускает глубоко
. Сначала маленький росток, потом крепнет, потом становится дубом, под которым и ветер не страшен, и дождь не страшен.
— А у меня с Митрием будет дуб?
— Не знаю, — честно ответил отец Михей.
— Это от вас двоих зависит
. Если вы оба захотите, чтобы он вырос — вырастет.
Если нет — засохнет.
Любовь, дочка, это не чувство.
Это решение. Ты каждый день решаешь: любить или не любить. Прощать или не прощать.
Терпеть или бросить.
— А если я не смогу? Если не хватит сил?
— Господь даст сил. Ты только попроси.
Аксинья помолчала. Смотрела на закат — красный, кровавый, как будто само небо горело.
— Я попрошу, батюшка. Попрошу.
— И я попрошу. — Отец Михей перекрестил её. — Ступай с миром. И не бойся.
Бог не попустит.
****
Накануне Покрова Аксинья не спала всю ночь.
Она лежала на полатях, рядом с детьми, и слушала, как дышит Матюшка — ровно, спокойно, по-детски.
Илья спал на спине, раскинув руки, и во сне улыбался чему-то своему. Хорошие у неё дети.
Добрые, умные, не по годам взрослые. Илья уже настоящий мужик — серьёзный, ответственный. Матюшка — ласковый, тёплый, как хлеб из печи.
«Как же я их Митрию отдам? — думала она.
— Как позволю чужим называть?»
И тут же отвечала себе: «А он не чужой. Он свой.
И они его примут.
Уже приняли».
Вспомнила, как вчера Илья пришёл с Митрием с реки — оба мокрые, довольные, с удочками наперевес. Илья смеялся — впервые за долгое время, по-настоящему, звонко. Митрий трепал его по голове своей большой ладонью.
И в этом жесте не было ничего наигранного — только тепло, только забота, только то, что называется отцовством.
«Может, и правда, — подумала Аксинья. — Может, так и надо. Не взамен, а рядом».
Она перекрестилась, повернулась на бок и закрыла глаза.
Уснула только под утро — и приснился ей Гришка.
Молодой, красивый, в той самой рубахе, в которой он к ней впервой пришёл.
Стоял на пороге и улыбался.
— Прощай, Аксюта, — сказал он. — Будь счастлива.
— А ты? — спросила она.
— А я — уже. Там. — Он показал рукой куда-то вверх.
— Не плачь по мне. Живи.
И исчез.
Аксинья проснулась с мокрым лицом.
Слезы текли сами, но на душе было легко — так легко, как не было три года.
— Спасибо, Гриша, — прошептала она. — И ты будь счастлив.
****
В день свадьбы встали затемно.
Серафима растопила печь, наварила щей, напекла пирогов — целую гору. Прокопий надел новый картуз, причесался, начистил сапоги.
Илья с Матюшкой бегали по избе, мешались под ногами, их гоняли, но они всё равно возвращались.
Аксинью одевали всем миром. Сначала рубаха — тонкая, белая, с вышитыми на рукавах петухами (символ жениха, чтобы в доме не переводились).
Потом сарафан — синий, почти чёрный, с серебряными нитями. Потом платок — тот самый, что Гришка привёз, но повязали его по-другому, как у замужних женщин. Аксинья смотрела на себя в маленькое тусклое зеркало и не узнавала.
Красивая была. Усталая, но красивая. Глаза блестели, щёки горели, губы сами собой складывались в улыбку.
— Вот теперь — невеста, — сказала Ульяна, одёргивая подол.
— Жених такой обрадуется — упадёт.
— Не упадёт, — усмехнулась Фёкла. — Он крепкий.
— А вы помолчите, — одёрнула их Серафима.
— Не ваше дело.
И все засмеялись.
Аксинья тоже засмеялась — впервые за долгое время, не сдерживаясь, не оглядываясь.
****
Митрий приехал на телеге, запряжённой гнедой Зорькой.
Был он в новом кафтане, подпоясанный зелёным кушаком, при сапогах и при шляпе.
Привёз выкуп — два мешка муки, окорок, кусок холста и деньги в холщовом мешочке.
Прокопий посмотрел, покряхтел, но остался доволен.
— Проходи, зять, — сказал. — Невеста ждёт.
Митрий вошёл в избу, увидел Аксинью — и замер. Стоял, смотрел, не дышал.
— Красивая ты, — выдохнул наконец. — Как икона.
— А ты — как дуб, — ответила Аксинья.
— Крепкий.
Они стояли друг напротив друга — два взрослых, настрадавшихся человека, и не знали, что сказать. Вокруг суетились люди, шептались, улыбались. Илья держал Матюшку за руку и смотрел на мать с Митрием с каким-то новым, взрослым выражением.
— Ну, с Богом, — сказал Прокопий. — Время не ждёт.
*****
В церкви было многолюдно. Собралась почти вся деревня — посмотреть, как Аксинья, которая три года вдовела, наконец выходит замуж.
Шептались, крестились, вытирали слёзы.
Отец Михей служил торжественно, с чувством, и голос его звенел под куполом, как серебряный колокол.
— Раба Божия Аксинья, — спросил он, — даёшь ли своё согласие перед Богом и людьми?
— Даю, — ответила Аксинья
. И голос её не дрогнул.
— Раб Божий Димитрий, — спросил он, — берёшь ли в жёны Аксинью, обещаешь ли любить и беречь, в горе и в радости, пока смерть не разлучит?
— Беру, — сказал Митрий.
— Обещаю.
Они надели венцы — лёгкие, деревянные, с потёртой позолотой. Аксинье показалось, что венец тяжёлый, как камень. Но потом поняла: это не венец тяжёлый, это она сама — с грузом прожитых лет, с памятью о Гришке, с надеждой на Митрия. И этот груз надо нести дальше — вместе, вдвоём.
Когда их трижды обвели вокруг аналоя, Аксинья взглянула на Митрия.
Он смотрел на неё — и в глазах его была такая глубина, такая нежность, какой она не видела даже у Гришки.
«Может, и правда, — подумала она. — Может, это и есть любовь
. Не та, что горит, а та, что греет».
****
После венчания был пир — скромный, но весёлый. Ульяна плясала до упаду, Фёкла пела грустные песни, Прокопий прослезился и обнял Митрия, назвал сыном.
Илья с Матюшкой ели пироги и тыкали пальцами в молодых.
— Мам, а ты теперь Митриева жена? — спросил Матюшка.
— Теперь, сынок, — кивнула Аксинья.
— А мы его тятькой звать будем?
— Будете, если захотите.
— А я хочу, — сказал Матюшка и тут же залез к Митрию на колени. — Тять, а ты мне лодку сделаешь?
Митрий поперхнулся квасом. Посмотрел на Аксинью — та кивнула. Он обнял Матюшку, прижал к себе.
— Сделаю, сынок. Обязательно сделаю.
Илья стоял в стороне, смотрел, молчал. Потом подошёл, взял Митрия за руку.
— Я тоже буду тебя тятькой звать, — сказал он тихо.
— Если можно.
— Можно, — ответил Митрий. — Можно, сынок.
Илья кивнул, вытер нос рукавом и отошёл.
Но было видно — он тоже рад.
По-своему, по-мужски, не показывая виду.
****
Ночью, когда все разошлись, Аксинья и Митрий остались одни — в его избе, в новой горнице, где пахло деревом и воском.
Аксинья сидела на лавке, смотрела в окно на звёзды.
Митрий стоял у порога, не решаясь подойти.
— Боишься? — спросил он.
— Боюсь, — честно ответила Аксинья. — А ты?
— Тоже. Впервой же.
Я не знаю, как быть. Как с тобой говорить, как себя вести. Я мужик простой.
— Простые — самые хорошие, — сказала Аксинья.
— С ними спокойно.
Она встала, подошла к нему, взяла за руку.
— Митрий, — сказала она. — Я не знаю, полюблю ли я тебя.
Но я буду стараться. Каждый день, каждый час.
Обещаю.
— А я уже люблю, — сказал Митрий. — Давно. С того самого дня, как увидел тебя у колодца.
Ты шла с вёдрами, такая тонкая, такая усталая, и улыбалась чему-то. Я тогда подумал: вот она, моя судьба.
И никуда я от неё не денусь.
Аксинья не выдержала — заплакала. Митрий обнял её, прижал к себе, погладил по голове.
— Не плачь, Аксюта. Всё будет хорошо. Я тебя не брошу. И детей не брошу. Мы будем жить, как люди. Как семья.
— Как семья, — повторила Аксинья и уткнулась носом ему в грудь.
И в этот момент она поняла: она дома. Не там, где прошлое, не там, где Гришка, а здесь, в этой новой избе, с этим новым мужем, с этими детьми, которые уже спят в соседней комнате. Здесь её место. Здесь её жизнь. И она будет за неё держаться — зубами, ногтями, сердцем.
****
Спать легли далеко за полночь. Аксинья долго не могла уснуть — слушала, как дышит рядом Митрий (ровно, спокойно, по-хозяйски), как за окном шумит ветер, как где-то далеко лает собака.
И вдруг почувствовала, что страх ушёл. Осталась только тихая, спокойная уверенность, что всё будет хорошо.
— Господи, — прошептала она. — Спасибо Тебе за всё. За этот день.
За Митрия. За детей. За то, что я жива и здорова.
И за то, что Ты меня не оставил. Никогда.
Она перекрестилась, повернулась на бок и закрыла глаза.
Сон пришёл сразу — лёгкий, светлый, без сновидений. Впервые за три года.
А наутро, когда взошло солнце и первые лучи заглянули в окно, Аксинья проснулась от того, что Митрий уже возился у печи, ставил самовар
. И пахло в избе дымком, хлебом и чем-то ещё — тем, что бывает только в доме, где живут муж и жена.
Тем, что называется счастьем.
****
Вторая ночь в Митриевой избе прошла как в тумане.
Аксинья проснулась оттого, что кто-то сильно дышал ей в затылок. Открыла глаза — рядом, на широкой лавке, прикрытой домотканым рядном, спал Митрий.
Спал на спине, раскинув руки, и во сне лицо его было совсем другим — не суровым, не настороженным, а почти детским, беззащитным. Ресницы у него оказались длинные, светлые, на щеках — впадины, а в углах губ застыла едва заметная улыбка.
Аксинья долго смотрела на него, боясь пошевелиться. Мысли ворочались медленно, как жернова: «Вот он, мой муж. Чужой мужик. Спит рядом.
И я теперь должна с ним жить. Делить стол, постель, заботы.
И детей с ним делить».
Она осторожно приподнялась, оглядела избу.
Изба Митрия была меньше родительской, но крепкая, срубленная на совесть. В переднем углу — образа в медных окладах, под ними — лампадка теплится ровным малиновым огоньком. Печь большая, беленая, на шестке чугунок прикрыт — видно, вчерашние щи остались.
На полках — горшки, плошки, деревянные ложки. Всё просто, бедно, но чисто. Пахло сушёными травами, дымом и ещё чем-то мужским, незнакомым — потом, кожей, махоркой.
«Надо будет порядок навести, — подумала Аксинья машинально. — Занавески повесить.
Полы выскоблить. И икону прибрать — пыль вон какая».
Она тихонько слезла с лавки, босиком прошлёпала к печи. Поставила чайник, начала раздувать угли.
За окном только-только серело, петухи ещё не орали, но в деревне уже слышались шаги — кто-то шёл на выпас, кто-то к колодцу.
— Ты чего не спишь? — раздался сзади хрипловатый голос.
Аксинья обернулась
. Митрий сидел на лавке, тёр лицо руками, щурился на свет.
— Привыкла рано вставать, — ответила она. — Да и не спится на новом месте.
Митрий помолчал, потом встал, натянул портки, накинул рубаху.
— Я сейчас дров принесу, — сказал он и вышел на крыльцо.
Аксинья осталась одна.
Взяла в руки веник, начала мести пол — мелкие соринки, крошки, соломинки.
Мела и думала: «Странно. Я у себя дома — в этом доме
. А ощущение — будто в гостях.
Как будто пришла к чужим людям и должна вести себя хорошо, не высовываться».
Митрий вернулся с охапкой дров, сложил их у печи, молча сел за стол. Аксинья поставила перед ним кружку горячего сбитня, краюху хлеба, кусок сала.
— Ешь, — сказала.
Он взял хлеб, но есть не стал. Смотрел на неё.
— Аксинья, — сказал он. — Ты не бойся. Я не зверь.
Я понимаю, что тебе тяжело. Что я тебе чужой. Время надо.
— Время, — эхом повторила она. — Время лечит.
— Не лечит, — Митрий покачал головой. — Привыкать заставляет.
А лечить — только Бог.
Он наконец откусил хлеба, запил сбитнем, крякнул.
— Детей сегодня приведёшь? — спросил.
— После обеда. Мама Серафима обещала собрать.
— Я за ними сам схожу, — сказал Митрий.
— Нечего тебе бегать.
— Сама схожу, — возразила Аксинья. — Они мои дети.
— Теперь наши, — поправил Митрий.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
Он не отвёл глаз.
— Наши, — повторила она тихо. — Хорошо. Пусть наши.
****
Илья и Матюшка пришли к вечеру.
Матюшка влетел в избу первым, огляделся, увидел Митрия — и сразу бросился к нему на шею.
— Тятька! А ты нам комнату сделал? А где наши кровати?
А где мамка?
Митрий растерянно гладил мальчика по спине, не зная, что ответить. Аксинья подошла, взяла Матюшку за руку.
— Вот здесь будете спать, — показала она на отгороженный занавеской угол.
— Илья на лавке, ты на полатях. Хорошо?
— Хорошо, — кивнул Матюшка и тут же полез на полати изучать новое жильё.
Илья стоял у порога, не двигаясь. Держал в руках узелок со своими пожитками — рубаха, портки, деревянная лошадка, подаренная дедом.
Смотрел под ноги.
— Илья, — позвала Аксинья. — Иди сюда, сынок.
Он шагнул, но не к матери — к Митрию. Остановился перед ним, поднял голову.
— Ты обещал лодку сделать, — сказал он.
— Помнишь?
— Помню, — серьёзно ответил Митрий.
— Сделаешь?
— Сделаю.
— И на рыбалку возьмёшь?
— Возьму.
Илья кивнул, разжал кулаки — они были сжаты так сильно, что побелели костяшки.
— Тогда ладно, — сказал он. — Тогда я остаюсь.
И пошёл в свой угол, развязывать узелок.
Аксинья смотрела на сына и чувствовала, как сжимается сердце. Он такой маленький, а уже такой взрослый.
Уже умеет торговаться, уже понимает, что в этой жизни ничего просто так не даётся.
Даже отчим — и тот за лодку.
— Илья, — позвала она. — Иди сюда.
Он подошёл.
Она обняла его, прижала к себе, поцеловала в макушку.
Пахло от него улицей, сеном и детством.
— Ты мой хороший, — прошептала она. — Всё будет хорошо.
— Знаю, мам, — ответил Илья. — Я же с тобой.
***
Первые дни тянулись тяжело.
Аксинья привыкала к Митриевому укладу, к его привычкам, к его молчаливости.
Он был неразговорчив — мог целый день не проронить ни слова, только кряхтеть да покрякивать.
Аксинья сначала пыталась заводить разговоры — о погоде, о хозяйстве, о детях, — но Митрий отвечал односложно, и она замолкала.
Она поняла: он не умеет говорить. Он умеет делать.
И он делал.
С утра до ночи. Вставал затемно, шёл в кузницу к Прокопию, потом в поле, потом по хозяйству.
Дров наколол — гору. Сарай починил. Забор поправил.
Лодку Илье начал долбить — из старого осинового ствола, медленно, старательно, как умел.
Аксинья смотрела на его работу и постепенно успокаивалась
. Она поняла: этот человек не бросит. Он не уйдёт в город, не пропадёт, не забудет. Он здесь.
Навсегда.
Но было и другое — то, о чём она боялась думать.
Ночью, когда они оставались одни, Митрий подходил к ней, обнимал, прижимал к себе.
Делал это неуклюже, робко, как мальчишка. Аксинья не сопротивлялась, но и не отвечала. Лежала тихо, с закрытыми глазами, и думала о Гришке.
Она не хотела этого.
Она понимала, что это неправильно. Но тело помнило то, чему разум приказывал забыть.
Гришкины руки — тонкие, тёплые, ласковые.
Гришкины губы — мягкие, умеющие целовать. Гришкин шёпот — «Аксюта, солнышко моё»
. А здесь — чужие, тяжёлые руки, жёсткая щетина, молчание.
Она ни разу не заплакала. Ни разу не оттолкнула.
Но Митрий чувствовал.
Однажды, в конце первой недели, он отодвинулся от неё в темноте и сказал:
— Ты всё ещё его любишь.
Это не был вопрос.
— Я стараюсь, — ответила Аксинья.
— Мало стараться. Надо забыть.
— Не могу.
Митрий замолчал. Долго лежал, глядя в потолок. Потом сказал:
— А я бы смог. Если бы ты была моей — я бы забыл всех.
— Ты не знаешь, — тихо сказала Аксинья. — Ты не знаешь, что такое любить и потерять.
— Знаю, — ответил Митрий. — Мать потерял. Отца потерял. Детей у меня не было. Жены не было. Я один был. И ты одна была. Теперь мы вместе. Но если ты не захочешь — опять будем одни.
Аксинья повернулась к нему. В темноте не видно было лица, только слышно было дыхание — тяжёлое, сбивчивое.
— Я хочу, — сказала она. — Я очень хочу. Но не получается.
— Получится, — Митрий взял её за руку, сжал. — Время нужно. Я подожду.
****
Через две недели случился разговор, которого Аксинья боялась больше всего.
Илья вернулся от деда злой, насупленный, с красными глазами. Аксинья спросила, что случилось, но он отмалчивался. Только когда Матюшка ушёл на улицу, сел напротив матери и сказал:
— Меня дразнят.
— Кто? За что?
— Мальчишки. Говорят, что у меня теперь тятька сменный. Что моя мамка купила мужика за калым. Что мы теперь Митриевы рабы.
Аксинья побледнела.
— Кто это сказал? — спросила она жёстко.
— Санька Горелов. И Ванька Косых. И ещё… все.
— А ты что?
— А я молчал. Дед сказал — не дерись, не доказывай кулаками. Правда сама себя покажет.
— Молодец, — Аксинья погладила сына по голове. — Правильно дед сказал.
— А если они опять? — Илья поднял глаза. — Я не стерплю, мам.
Я им тогда врежу.
— Не врежешь, — раздался от порога голос Митрия.
Он стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел на Илью.
— Я сам с ними поговорю.
— Ты? — Илья недоверчиво посмотрел на отчима.
— Я. Завтра же. При всех.
Он подошёл, сел рядом с Ильёй, положил руку ему на плечо.
— Слушай, сын.
Я тебе не тятька родной, это правда. Я чужой мужик, который пришёл в ваш дом.
Но я не враг.
Я не рабовладелец.
Я — муж твоей матери. И если кто тебя тронет — он со мной иметь дело будет. Понял?
— Понял, — Илья выпрямился. — А ты правда с ними поговоришь?
— Правда. А ты пока держись.
Не лезь.
— Ладно, — Илья кивнул. — Я подожду.
Митрий встал, пошёл к выходу. У двери обернулся.
— Аксинья, — сказал он. — Не переживай. Всё утрясётся.
Детям всегда тяжело. Особенно когда они не родные.
Он вышел. Аксинья осталась с сыном. Обняла его, прижала к себе.
— Не бойся, Илья. Мы вместе. Мы справимся.
— Знаю, мам. Я не боюсь. Я просто… — он помолчал. — Я просто хочу, чтобы всё как раньше было.
Чтобы мы с тобой и Матюшкой. И дед с бабкой. И чтобы тятя… настоящий… вернулся.
— Не вернётся, — тихо сказала Аксинья. — Не вернётся, сынок.
— А если?
— Тогда будет поздно. Я теперь Митриева жена. По закону, перед Богом.
— А ты его любишь?
Аксинья помолчала. Долго.
— Пока нет, — призналась она. — Но я хочу. И это главное.
Илья вздохнул, отстранился, вытер нос рукавом.
— Ладно, мам. Я тогда пойду. Матюшка один, на улице.
— Иди.
Он ушёл. Аксинья осталась одна. Посмотрела в окно — там, за берёзами, синела Ока, и по ней плыли белые облака, отражаясь в воде. Красиво было. Покойно. Как будто не было ни боли, ни сомнений, ни этой новой, чужой жизни, в которую она шагнула, как в тёмную воду.
«Господи, — прошептала она. — Дай мне сил. Дай мне любви. Дай мне принять этого человека. Он хороший. Он добрый. Он не заслужил, чтобы я думала о другом, лёжа с ним в одной постели».
Она перекрестилась, встала и пошла ставить самовар. Надо было готовить ужин. Митрий придёт усталый, голодный. Илья с Матюшкой — тоже. И она будет кормить их, и убирать, и стирать, и делать всё, что положено жене и матери. А любовь — придёт. Должна прийти. Не может не прийти.
****
В тот вечер, когда стемнело и все легли спать, Митрий долго ворочался рядом с Аксиньей. Потом вдруг спросил:
— Аксинья, а если бы я умер — ты бы плакала?
Она вздрогнула.
— Что ты такое говоришь?
— Ответь.
— Плакала бы, — сказала она честно. — Ты хороший человек.
— А не потому, что я твой муж?
— Потому что я тебя… — она запнулась. — Потому что ты мне не чужой.
— Этого мало, — сказал Митрий. — Мне нужно, чтобы я был свой. Как Гришка. Только свой, а не чужой.
— Я не могу тебе этого обещать, — тихо сказала Аксинья. — Но я буду стараться.
— Старайся, — Митрий повернулся на другой бок. — А я буду ждать.
И замолчал. Аксинья лежала рядом, слушала его дыхание и думала о том, что этот человек — её крест. И что нести его надо смиренно, без ропота. Потому что сама выбрала. Сама согласилась. Сама сказала «да» перед Богом.
И она понесёт. Сколько хватит сил.
А за окном тихо падал первый снег — ранний, неожиданный, белый и пушистый. Он укрывал землю, крыши, деревья, всё вокруг, и в этом белом безмолвии было что-то успокаивающее, вечное. Как сама жизнь — тяжёлая, холодная, но иногда такая красивая, что захватывает дух.
Аксинья закрыла глаза и уснула. И в этот раз ей ничего не приснилось — только белое поле, чистое, нетронутое, по которому она шла босиком, и снег не холодил ноги, а был тёплым, как летняя трава.
И кто-то шёл рядом — большой, сильный, молчаливый. И она не боялась. Потому что знала: этот не бросит.
. Продолжение следует.
Глава 5