Первый день в городе Лена почти не запомнила. Было похоже на дурной сон — улицы, по которым она брела, не разбирая дороги, холод, пронизывающий до костей. Где-то ближе к вечеру она нашла скамейку в сквере, села, обхватила себя руками и просидела так несколько часов, глядя на огни витрин и прохожих, которые спешили по своим делам.
Она не пила. Бутылка осталась на вокзале, под скамейкой — Лена так и не взяла её, когда уходила. Это было маленькое, почти незаметное решение, но оно казалось ей сейчас самым важным в жизни. Она не пила. Уже почти сутки.
Ночью она забилась в подъезд. Какой-то жилой дом на окраине, с облупившейся краской и запахом кошачьей мочи. Там было тепло,теплее,чем на улице.. Лена свернулась калачиком на бетонном полу, подложив под голову сумку, и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон. Снилась деревня. Снилась мать, которая стояла у печки и плакала. Снилась дочка,крошечная, сморщенная, смотревшая на неё немигающим взглядом.
Проснулась она от того, что кто-то тронул её за плечо. Лена дёрнулась, открыла глаза — над ней стоял парень в спортивном костюме, с сигаретой в зубах.
— Ты чья, тётя? — спросил он без злобы, скорее с любопытством. — Спишь тут.
Лена села, потёрла лицо. Голова болела, но не так, как обычно по утрам. Не было тошноты, не было трясущихся рук, не было желания сделать глоток, чтобы прийти в себя. Была только пустота и тупая, ноющая усталость.
— Ничья я, — ответила она хрипло. — Просто переначивала..
— Иди, — парень кивнул куда-то в сторону улицы. — Участковый тут ходит, заметит — в обезьянник заберёт.
Лена поднялась, нашарила сумку, поправила халат. Вышла на улицу. Утро было серым, холодным, с мелким противным дождём. Вокзал остался где-то далеко, она даже не знала, в каком районе находится...
Она стояла посреди незнакомой улицы и не знала, куда идти.
— Надо что-то делать, — сказала она себе вслух. — Не пить — это уже хорошо. А теперь надо… надо найти работу. И жильё. Хоть какое-нибудь.
Лена не умела искать работу. Всю жизнь она жила в деревне, где единственными вариантами были доярка, уборщица или разнорабочая на ферме. В городе всё было по-другому. Она подошла к остановке, изучила маршруты, села в первый попавшийся автобус — на счастье. Кондукторша глянула на неё косо, но взяла деньги за проезд — двадцать рублей. Лена села у окна и поехала в никуда.
Автобус привёз её на рынок. Огромный, шумный, пахнущий мясом, рыбой и и много ещё чем. Лена вышла, огляделась и поняла: здесь можно попробовать. Торговцы, грузчики, уборщицы — кто-то же нужен.
Она подошла к женщине, которая торговала яблоками — полной, краснолицей, в фартуке.
— Здравствуйте, — сказала Лена, стараясь говорить вежливо. — Вам работница не нужна? Я могу ящики таскать, прибираться, что скажете.
Женщина окинула её взглядом — грязный халат, спутанные волосы и скривилась.
— Иди отсюда, — сказала она. — Мне алкашки не нужны. Знаю я вас.
— Я не пью, — сказала Лена тихо.
— Ага, не пьёшь. Вон как разит. Иди, иди.
Лена отошла. Подошла к другой палатке, к третьей. Ей отказывали везде. Кто-то прямо, кто-то вежливо, но смысл был один: она выглядела как бомж, как опустившаяся, как та, кому не место среди приличных людей.
К обеду она наткнулась на склад. Небольшое здание из профнастила, рядом — грузовики, мужики в спецовках, матерящиеся громко. Лена подошла к одному из них — коренастому, с седой щетиной.
— Мне бы работу, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Не пью. Таскать могу. Убирать. Что угодно.
Мужик посмотрел на неё, прищурился.
— А рожать не будешь? — спросил он неожиданно. — А то к нам одна такая устраивалась — через месяц в декрет, потом кормить бегала, толку ноль.
— Не буду, — ответила Лена, и у неё сжалось горло. — У меня… уже есть. Я не беременна.
Мужик почесал затылок, выплюнул семечку.
— Ладно, — сказал он. — Есть работа — мыть полы в складе. Семьсот рублей в день. С семи утра до семи вечера. Вон там — швабра, вон там — ведро. Если справишься — вперёд..
Лена кивнула. Взяла швабру, налила в ведро воды — и принялась мыть бетонный пол, который никто не мыл, кажется, со дня открытия склада. Грязь была вековая, жирная, липкая. Руки болели, спина ныла, что хотелось сесть и завыть. Но она мыла. Мыла, потому что больше ничего не умела. Потому что это был шанс.
К вечеру она вымыла половину склада. Пальцы стёрла в кровь, ногти сломала, но пол заблестел. Седоватый мужик — его звали дядя Коля — прошёлся, глянул, кивнул.
— Молодец, — сказал он. — Завтра приходи. Если доделаешь — заплачу. Семьсот рублей.
Лена вышла со склада, когда уже стемнело. Дождь кончился, но ветер стал ещё холоднее. Она стояла посреди незнакомого двора и чувствовала, как сильно болят руки. И одновременно — как в груди зарождается что-то новое, незнакомое. Гордость? Надежда? Она не знала, как это назвать.
Но она не пила. Уже вторые сутки.
Ночью она снова ночевала в подъезде. На этот раз — в другом, более тёплом, на мягкой картонке, которую нашла у мусорных баков. Лежала, смотрела в потолок и думала о матери. О Насте.О том, что оставила их там, в холодной избе, без денег, без помощи.
— Я вернусь, — прошептала Лена в темноту. — Я вернусь за вами. Только… только встану на ноги. Только найду работу. Только перестану пить.
Она не знала, верит ли сама в эти слова. Но знала, что другого пути у неё нет.
Утром она снова пришла на склад. Домыла полы. Вытерла пыль со стеллажей. Помогла разгрузить машину с ящиками — таскала их, не жалея себя, хотя каждый ящик весил не меньше десяти килограммов, а после родов прошло всего три дня.
Вечером дядя Коля протянул ей семьсот рублей — две бумажки и мелочь.
— Завтра приходи, — сказал он. — Будет работа. Только… ты бы это, к врачу сходила. Вид у тебя того.
Лена взяла деньги, сунула в карман. Кивнула и ушла.
На вырученные семьсот рублей она купила в аптеке прокладки, обезболивающее и самое дешёвое — булку хлеба и пачку дешёвых сосисок. На ночлег денег не оставалось. Снова подъезд. Снова холодный пол. Но она ела. Впервые за двое суток — ела. Не пила.
На третий день она решилась. Подошла к женщине, которая торговала на рынке одеждой, и спросила:
— У вас старая одежда есть? Самую дешёвую. Я бы купила...
Женщина — невысокая, с добрыми глазами — посмотрела на неё, вздохнула и достала из-под прилавка джинсы и свитер.
— Носи, — сказала она. — Даром. Только убери халат этот. Стыдно смотреть.
Лена переоделась тут же, за прилавком. Джинсы были велики на два размера, свитер — с катышками, но чистый. Она подтянула ремень, заправила волосы в хвост и вдруг увидела себя в зеркале. Грязное, осунувшееся лицо, синяки под глазами, растрескавшиеся губы. Но в глазах — что-то новое. Не было той пустоты, той мутной пелены, которая бывает после бутылки.
— Спасибо, — сказала она женщине. — Я отработаю. Я обязательно заплачу.
— Иди уже, — махнула та рукой. — Иди работай.
Лена вернулась на склад. Мыла, таскала, убирала. Дядя Коля стал платить ей каждый день — по семьсот рублей. К концу первой недели у неё скопилось три тысячи. Она сняла комнату в общежитии — маленькую, но с кроватью и горячей водой. Сходила в душ. Отмылась, отскребла грязь из-под ногтей, выстирала одежду.
И каждую ночь, лёжа на жёстком матрасе, она думала о Насте.
— Подожди, маленькая, — шептала она в темноту. — Подожди. Я скоро. Я за тобой приеду.Потом думала и о старших детях...Как они там?
Она не знала, как посмотрит в глаза матери. Не знала, как возьмёт на руки ребёнка, которого бросила в первый же час. Но знала одно: она больше не пьёт. Не пьёт уже неделю. И это было больше, чем всё, что она сделала за последние время.
Продолжение следует ...