— Я возьму своё через суд, Таня! Слышишь? Квартира твоя, конечно, добрачная, но ремонт мы делали вместе, и адвокат уже подготовил иск на миллион триста. Готовь денежки или вещи выноси.
Я слушала этот монолог, прижав трубку плечом к уху, и продолжала тереть губкой присохшее пятно на столешнице. Дима звонил раз в полгода, но таким тоном — впервые. Раньше ныл, просил взаймы или угрожал, что заберёт телевизор, подаренный его мамой на свадьбу. Теперь у него появились цифры, юрист и ощущение собственной значимости. Я слышала, как на заднем плане хлопнула дверца машины — наверняка той самой, которую он уже мысленно купил.
— Делай что хочешь, Дима, — ответила я ровно и сбросила звонок.
Пол я домывала уже с другой скоростью. Губка елозила по линолеуму резко, зло, вода летела на плинтус. Миллион триста. Это все мои сбережения, которые я откладывала на замену окон и стоматолога. И ради чего? Чтобы он купил себе новую тачку и катал в ней ту самую бухгалтершу, с которой уютно устроился ещё до развода?
Через два дня пришло письмо от адвоката. Всё по-взрослому: печать, ссылки на статьи, сроки. Я сидела на кухне и вертела в руках старую кружку с трещиной, которая не текла только по недоразумению. Кружку эту я не выбрасывала по той же причине, по какой не выносила на помойку сковородку с облезшим покрытием. Они были свидетелями. Свидетелями того, как я верила, терпела и надеялась, пока Дима прибивал единственную полку в ванной — криво, с дырой в кафеле, которую потом пришлось замазывать самой.
Вечером я позвонила Ленке, институтской подруге, которая работала в налоговой и в законах худо-бедно разбиралась. Ленка сама два года назад развелась, отсудила у мужа старый холодильник и теперь на все семейные тяжбы смотрела с особым азартом.
— Слушай, а у него шансы есть? — спросила она, когда я пересказала суть.
— Его адвокат говорит, что есть. Сумма рассчитана хитро, и судья может клюнуть на совместные вложения в ремонт.
— Тогда тяни время. Ищи, что можно предъявить взамен. Долги, расписки, обязательства — хоть что-нибудь. Я своему после развода последнюю вилку отсудила, а ты целую квартиру отдавать собралась. Не смей.
Я положила трубку и долго смотрела на ящик кухонного стола. Там, среди старых чеков, инструкций к давно сломавшейся микроволновке и просроченных таблеток, лежала папка с документами. Я выдвинула ящик, пахнущий деревом и пылью, и начала рыться. Сначала наткнулась на договор о вывозе мусора, потом на страховку на утюг, который сгорел ещё при прошлом президенте. Потом пальцы нашарили фотографию — мы с Димой на пляже в Анапе, оба молодые, щуримся на солнце. Он тогда ещё умел смеяться не злорадно, а по-настоящему. Я перевернула снимок — на обороте его прыгающим почерком: «Танюше от Димуши, будем вместе всегда». Я скомкала фотографию и бросила в мусорное ведро. Бумага стукнулась о дно с глухим стуком. Никакой ностальгии — только раздражение, что я когда-то верила этим словам.
А на самом дне, в конверте от штрафа ГИБДД, лежал пожелтевший листок в клеточку. Неровный почерк Галины Ивановны, моей бывшей свекрови: «Я, такая-то, взяла в долг у Татьяны Викторовны деньги в сумме двести тысяч рублей на лечение и обязуюсь вернуть в течение года». Дата — пять лет назад. Подпись. Деньги ушли на операцию на глазах, после которой Галина Ивановна стала видеть так хорошо, что заметила, как сильно я не нравлюсь её сыну. Долг она благополучно забыла, а я не напоминала — развод нависал, не до того было.
Я перечитала расписку трижды. А потом рассмеялась — коротко, сухо, будто внутри что-то щёлкнуло и встало на место.
Утром я надела строгую юбку, туфли на низком каблуке и повязала платок. Галина Ивановна уважала, когда женщина выглядит скромно, а не «вызывающе», как она говорила. Взяла расписку, паспорт, документы на квартиру и поехала к ней в соседний район.
Дверь открыла сама свекровь. В халате с розами, с бигудями в редких волосах, пахнущая валерьянкой и жареной картошкой. Увидела меня — и её лицо застыло, рот сжался так, что губы исчезли вовсе, осталась лишь глубокая складка у подбородка.
— Таня? Ты чего? Мы вроде всё поделили.
— Не всё, Галина Ивановна. Можно войти?
Она посторонилась, и я прошла в комнату, где всё осталось по-прежнему: ковёр с оленями, стенка с хрусталём, телевизор на табуретке. Мы сели на диван, и я положила на стол расписку.
— Узнаёте?
Она нацепила очки, долго вглядывалась, потом вздохнула.
— Так это когда было. Я думала, забыли уже.
— Я не забыла. И закон не забыл. Двести тысяч плюс проценты, если считать по ставке.
Галина Ивановна пожевала губами, побарабанила пальцами по столу. Видно было, что денег у неё нет и не предвидится. Пенсия маленькая, живёт одна, сын помогает редко.
— У меня нет таких денег, Тань. Ты же знаешь.
— Знаю. Поэтому предлагаю сделку.
Я рассказала ей про суд, про требования Димы, про угрозу отдать ему половину стоимости моей квартиры. Галина Ивановна слушала, и лицо её менялось — от недоумения к искреннему возмущению.
— Вот паразит! — выдохнула она, когда я закончила. — Он что, совсем совесть потерял? Ты же сама эту квартиру покупала, я помню, ещё до свадьбы копила. А он полку криво прибил и теперь миллион требует?
— Представьте себе.
— И что ты придумала?
— Я продаю квартиру вам. За двести тысяч рублей. Ровно в счёт долга. А вы потом можете делать с ней что хотите. Хоть сыну подарите, хоть продайте, хоть сдавайте.
Она замолчала. Потом усмехнулась, и в глазах её мелькнуло что-то озорное, совсем не старушечье.
— То есть я куплю твою квартиру за долг, который и так должна? И Димочка останется с носом? Потому что делить будет нечего?
— Именно. Квартира станет вашей. Он может судиться с вами, но вы мать. Это уже семейное дело. Да и цена, прямо скажем, бросовая, но квартирка моя не дворец — дом старый, трубы гнилые, соседи с тараканами, а в прошлом году ещё и залив был от верхних жильцов, акт имеется. Двести тысяч за неё — это ещё по-божески, если учесть, что капремонт на носу и долг по взносам висит.
Галина Ивановна засмеялась. Смех у неё был звонкий, молодой, и я вдруг вспомнила, что когда-то, в самом начале, мы с ней даже ладили. Пока Дима не начал настраивать нас друг против друга.
— А знаешь, Танюша, я согласна. Назло ему. Пусть знает, как мать подставлять. Он мне в прошлом году на день рождения открытку прислал электронную. Электронную, Танюша! А ты мне всегда платок дарила и коробку конфет.
Мы ударили по рукам. А ночью я не спала. Крутилась с боку на бок, представляя лицо Димы, когда он узнает. Становилось жутко. А вдруг он подаст в суд на признание сделки недействительной? Вдруг я останусь и без квартиры, и без денег, и с судебными издержками? Утром я выпила валерьянки, посмотрела на себя в зеркало — седые корни отросли, глаза красные. И вдруг поняла: страшно не проиграть суд. Страшно снова стать той Танькой, которая боится даже голос повысить. Я плеснула в лицо холодной водой, вытерлась насухо и решила: поехали.
На следующий день мы поехали к нотариусу, оформили договор купли-продажи. Двести тысяч — ровно сумма долга. Никаких дополнительных денег, всё чисто. Нотариус, пожилой мужчина с морщинами у глаз, прочитал договор, посмотрел на нас поверх очков и хмыкнул:
— Оригинально. Цена символическая, но с учётом долга и родственных отношений — законно. Только учтите, налоговая может заинтересоваться. У вас есть документы, подтверждающие, что стоимость соответствует рыночной с учётом состояния квартиры?
— Есть акт о заливе, справка о долге по капремонту и фотографии плесени в ванной, — ответила я спокойно. — Если что, предъявим.
Нотариус кивнул и поставил печать.
Через неделю я получила выписку из Росреестра. Квартира больше не моя. Я сняла со стены фотографию в рамке, сложила в сумку пару платьев, любимую кружку и ту самую сковородку — пусть служит дальше. Вещи, нажитые в браке, давно были поделены, остальное — тлен.
О суде я узнала уже из сообщения Димы. Он позвонил поздно вечером, и голос его сорвался на высокой ноте, как у мальчишки, у которого отобрали вожделенную игрушку.
— Ты что наделала?! Ты зачем квартиру матери продала?!
— В счёт долга, Дима. У меня была расписка. Твоя мать мне пять лет деньги не отдавала. Вот я и взяла своё. Через квартиру.
— Ты ненормальная! Я тебя по судам затаскаю!
— Затаскивай. Только делить теперь нечего. Квартира у твоей матери. Можешь с ней судиться. Или жить вместе — места всем хватит.
Он бросил трубку. А я представила, как он мечется по своей съёмной двушке и понимает, что машина накрылась, планы рухнули, а судиться с собственной матерью — это позор на весь город.
Через месяц я сидела на лавочке в Геленджике, смотрела на море и ела черешню. Прямо из бумажного пакета, не думая о том, что сок капает на юбку. Юбка была новая, лёгкая, купленная специально для этой поездки. Рядом лежал телефон с выключенным звуком. Иногда он мигал — Дима пытался дозвониться, но я не отвечала.
Я сняла маленькую комнату в частном секторе, в десяти минутах от набережной. По утрам пила кофе из турки, которую купила здесь же на рынке, и смотрела, как чайки дерутся за хлеб. Днём гуляла по городу, дышала солёным воздухом и чувствовала, как внутри что-то расправляется, словно скомканный лист бумаги, который наконец положили под пресс. Черешня была кисловатой, с горчинкой у косточки, но это была честная кислятина, а не приторная ложь, в которой я варилась последние годы.
Вечером того дня, когда я окончательно поняла, что остаюсь здесь ещё на месяц, позвонила Галина Ивановна.
— Танюша, ты как там?
— Хорошо, Галина Ивановна. Море тёплое.
— А ко мне Димочка приходил. Плакал. Говорит, что ты его разорила. Машину теперь не купит, адвокату должен остался. Я ему сказала: «Сынок, не лезь к женщине, которая умнее тебя. Будешь умнее — поживёшь в моей квартире. А пока снимай дальше».
Мы обе засмеялись. Потом она добавила серьёзно:
— Ты приезжай, когда наотдыхаешься. Чаю попьём. Я теперь твоей сковородке хозяйка.
Я пообещала. И отключилась, чтобы слушать шум волн и думать о том, что справедливость — это когда ты сидишь у моря, ешь черешню, а твоя бывшая свекровь говорит твоему бывшему мужу: «Поживи пока на съёмной, сынок». И ты понимаешь: вот он, настоящий суд. Семейный. Без апелляций.