– Леночка, доченька, ты только не волнуйся! Мы тут пока поживём, хорошо? Галя сказала — ты не против!
Я замерла на пороге собственной квартиры, не успев даже снять туфли. В прихожей пахло жареной картошкой, пригоревшим молоком и чем-то кислым — словно из старого погреба. На вешалке вместо моего плаща висела чья-то леопардовая шуба и три детские курточки.
Передо мной стояла тётя Люба, сестра моей свекрови. Женщина монументальная, с причёской «вшивый домик» и вечным выражением лица «я здесь власть». В руке она держала мою любимую чашку с незабудками. Из чашки пахло дешёвым растворимым цикорием.
— Что значит «пока поживём»? — голос сел. — Тётя Люба, вы что здесь делаете? Где Дима?
— Димка в командировке, ты же знаешь. А мы с Галиной решили — чего квартире пустовать? Детям воздух нужен, у нас в районе завод дымит, а тут парк рядом. Галя сказала, ты не против будешь. Она же тебе звонила?
Галя — это моя свекровь. И нет, она мне не звонила. Она знала, что я уехала по делам, и последние полгода капала на мозг Диме, что «однушка Ленке досталась, а вы в двушке ютитесь, несправедливо». Но я и подумать не могла, что она решится на такое.
— Тётя Люба, я никому не разрешала жить в моей квартире. Это моя собственность.
В этот момент из гостиной вышли ещё двое детей — девочка лет пяти с наклеенной на лоб переводной татуировкой и пацан постарше, который сразу уткнулся в телефон. Они прошли мимо меня, как мимо столба, и направились на кухню.
— Лен, ты чего кипятишься? Мы ж не чужие. Галя сказала — располагайтесь. Я думала, у вас в семье так принято — помогать родне. — Тётя Люба даже бровью не повела, сделала глоток из моей чашки и поморщилась. — Кстати, у тебя чай кончился, купи потом.
Меня затрясло. Я вошла в гостиную. Там, где стоял мой белый диван, теперь лежало ватное одеяло с разводами, на полу валялись фантики, а на журнальном столике, на моей новой книге, стояла тарелка с засохшей гречкой. Обои возле батареи были оторваны клоком — видимо, дети постарались.
Но самое страшное я увидела на полу возле книжного шкафа. Осколки. Белые, с тонкой синей каймой. Моя фарфоровая балерина. Тётя Вера подарила мне её на шестнадцатилетие, а когда умерла — оставила квартиру. Балерина была единственной вещью, которую я не смогла продать, когда делала ремонт. Она стояла на верхней полке, и я всегда смотрела на неё, когда пила утренний кофе.
— Это что такое? — я указала на осколки.
— Ой, да это Артёмка нечаянно, он у меня гиперактивный. Ты не переживай, мы склеим, — отмахнулась тётя Люба.
— Это не склеивается, — тихо сказала я. — Это фарфор. Ему шестьдесят лет.
Тётя Люба пожала плечами и ушла на кухню. Я стояла над осколками и чувствовала, как внутри что-то твердеет. Не сжимается — наоборот, распрямляется, как пружина, которую слишком долго держали.
Я вышла в коридор, достала телефон и набрала свекровь. Галина Степановна взяла трубку после третьего гудка, голос сладкий, как патока.
— Леночка, доченька, с приездом! Ну как съездила? Устала, наверное?
— Галина Степановна, что происходит? Почему в моей квартире чужие люди?
— Какие же чужие? Это Люба, моя сестра родная. У неё ситуация тяжёлая, муж ушёл, денег нет, а тут у вас комнаты пустые. Димка согласился, я с ним говорила. Он сказал: «Мама, решай». Вот я и решила. Тебе что, жалко? Квартира большая, места всем хватит. Ты же не зверь какой-то.
— Дима согласился? — у меня перехватило дыхание.
— Ну, он не то чтобы согласился, он сказал «давай потом обсудим». А когда потом-то? Любу выселять надо было срочно. Ты пойми, семья должна держаться вместе. А ты всё со своей гордостью.
Я повесила трубку. Руки дрожали так, что я еле попала по кнопке. Дима не отвечал — абонент вне зоны. Понятно, командировка. Он всегда в такие моменты «вне зоны».
Тётя Люба уже устроилась на моей кухне, как у себя дома. Доставала из холодильника мои продукты, наливала детям молоко, которое я покупала себе на завтрак, и рассказывала по видеосвязи какой-то подруге, как «хорошо устроились, хоть и хозяюшка нервная попалась».
Я зашла в спальню и села на край кровати. На моей подушке спала кошка — тощая, блохастая, я такую никогда не заводила. Видимо, притащили с собой. Кошка посмотрела на меня с презрением и отвернулась к стенке. Я её понимала. Мне тоже хотелось отвернуться к стенке и забыть, что этот бедлам происходит со мной.
Из гостиной доносился детский визг. Кто-то уронил что-то тяжёлое, судя по звуку — мою настольную лампу. Я закрыла лицо руками. В голове билась одна мысль: «Это моя квартира. Моя. Мне её тётка оставила, а не свекровь. Я за неё налоги плачу. Я ремонт здесь делала своими руками, пока Дима на диване лежал».
И тут в коридоре снова хлопнула входная дверь. Вошла свекровь собственной персоной. С пакетом из супермаркета, довольная, румяная.
— Ну что, Леночка, познакомилась с жильцами? Ты не хмурься, я тебе пирожных купила, твоих любимых, с белковым кремом.
— Галина Степановна, — я встала. Голос стал ровным и каким-то чужим. — У вас есть пятнадцать минут, чтобы вывести отсюда свою сестру, её детей и это несчастное животное. Иначе я звоню участковому.
Свекровь рассмеялась. Искренне, даже заливисто.
— Участковому? Ой, насмешила. И что ты ему скажешь? Что родственники в гости приехали? Он тебя же за нос и выведет. Леночка, ну будь человеком. Месяц-другой поживут, и съедут. Куда им идти? В съёмную конуру? Ты же не выгонишь детей на улицу? У тебя сердце есть?
— Есть. Именно поэтому я вызову полицию. Это моя квартира. Вот документы. — Я достала из сумки папку со свидетельством о праве собственности. — Я единоличный владелец. Дима здесь не прописан. Вы здесь не прописаны. И уж тем более ваша сестра с выводком.
— Ну ты и стерва, — выдохнула свекровь, меняясь в лице. Вся сладость слетела, как шелуха. — Мы к тебе со всей душой, а ты бумажками тычешь. Димка про тебя правду говорил — ледяная ты, людей не любишь.
Я набрала сто двенадцать. Объяснила ситуацию. Диспетчер, молодая девушка, сначала переспросила: «То есть в вашу квартиру заселились посторонние без вашего согласия?» Я подтвердила. Она пообещала прислать наряд.
Свекровь заметалась. Тётя Люба вышла из кухни с лицом оскорблённой добродетели и запричитала, что её детей хотят на мороз выкинуть. Дети, почуяв скандал, начали реветь. Кошка зашипела из спальни.
Участковый приехал через полчаса. Молодой парень, но взгляд цепкий, уставший. Представился Павлом Сергеевичем. Я показала ему документы, паспорт, свидетельство. Объяснила, что уезжала на несколько дней, а по возвращении обнаружила в квартире посторонних, которые отказываются покидать помещение.
— Это не посторонние! Это моя сестра! — вмешалась свекровь. — Я мать мужа, имею право!
— А вы собственник? — спросил участковый, глядя в документы.
— Нет, но я...
— Значит, не имеете. Проживание без согласия собственника — это самоуправство.
Павел Сергеевич оглядел коридор, заваленный детскими вещами, заглянул в гостиную, увидел осколки на полу, лужу сока возле дивана, леопардовую шубу. Вздохнул тяжело.
— Значит так, граждане-родственники. Либо вы сейчас тихо-мирно собираете вещи, либо я вызываю наряд и дежурного по делам несовершеннолетних. Вам с органами опеки хочется общаться? Мне — нет. Лучше собирайтесь.
Тётя Люба побледнела. Свекровь открыла рот, но участковый поднял руку:
— И не надо мне рассказывать про больное сердце и давление. Скорую отдельно вызвать могу, если потребуется. Но квартира должна быть освобождена в течение часа.
— Я напишу заявление, — добавила я твёрдо. — Чтобы в следующий раз неповадно было.
Свекровь схватилась за грудь, но увидев, что участковый совершенно серьёзен, махнула рукой и начала командовать сестре собираться. Тётя Люба, поджимая губы, бросилась скидывать вещи в пакеты. Дети хныкали, тащили игрушки, роняли что-то. Кошку запихали в переноску, она выла дурным голосом. Через сорок минут квартира опустела.
— Если что, звоните, — сказал Павел Сергеевич на прощание. — Заявление в участке примут. А замки я бы на вашем месте поменял. На всякий случай.
Он ушёл. Я закрыла дверь. Села в коридоре на пуфик. Посмотрела на осколки балерины, которые так и лежали у шкафа. И вдруг заплакала. Не от жалости к ним — от облегчения. И ещё от злости, что пришлось через это пройти.
Потом встала, умылась, налила себе чаю. В свою чашку, с незабудками. Предварительно долго её мыла, оттирала губкой следы чужой помады. Открыла окно настежь, чтобы выветрить запах чужой жизни.
Телефон зазвонил. Дима. Видимо, мать уже доложила.
— Лен, ты чего устроила? Там же дети! Ты хоть понимаешь, что матери теперь их к себе в однушку тащить? Она там с давлением сляжет!
— Дети твоей тёти. Не мои. И квартира моя. Я не давала согласия. А про здоровье Галины Степановны — она должна была подумать об этом до того, как вскрывать мою дверь и заселять сюда родню.
— Ну мать же хотела как лучше. Пожили бы недельку, что тебе, жалко?
— А тебе не жалко, что твоя мать ключи от моего дома раздаёт без спроса? А если бы я твою машину соседу отдала покататься? Тоже нормально?
— Это другое...
— Нет, Дима, это одно и то же. Моё — значит моё. И если ты не понимаешь таких простых вещей, нам есть о чём подумать.
Он замолчал. Потом сказал, что приедет завтра, и бросил трубку.
Я взяла тряпку и ведро. Три часа отмывала полы, протирала пыль, выкидывала чужие огрызки и фантики. Осколки балерины аккуратно собрала в коробочку. Не выбросила. Поставила на полку в шкаф — пусть лежат. Как напоминание о том, что бывает, когда позволяешь другим хозяйничать в твоей жизни.
Потом пошла в строительный магазин, купила новый замок. Вызвала мастера, он поменял личинку за двадцать минут.
Старые ключи я выбросила в мусоропровод. Звук падающего металла был лучшей музыкой.
Вечером пришла соседка, тётя Зина. Осторожно постучала:
— Леночка, я смотрю, у тебя гости были? Шумные такие.
— Уже нет, — улыбнулась я. — Теперь тишина.
— И правильно. А то я уж думала, ты квартиру под общежитие отдала.
Я заварила себе чай, села на балконе. Смотрела, как во дворе гаснут окна. Тихо, спокойно. Мой дом снова принадлежал мне. И я знала, что больше никогда не позволю никому, даже под видом «родственной помощи», превращать его в проходной двор.
Свекровь звонила ещё несколько раз. Я не брала трубку. Потом написала сообщение: «В мой дом вход только по приглашению. Свой ключ вы потеряли. Навсегда». И заблокировала номер.
Дима приехал на следующий день. Молча поставил цветы на стол. Сел. Посмотрел на новый замок.
— Мать передаёт, что ты пожалеешь.
— Я уже пожалела. Что раньше этого не сделала.
Он вздохнул. Понял, кажется, что перегнули. Или сделал вид, что понял. Но это уже было не так важно. Потому что впервые за долгое время я спала в своей постели и знала — завтра утром меня не разбудит чужой визг, запах цикория и чувство, что я гостья в собственном доме. Я проснулась от солнца, пробивавшегося сквозь занавески, и улыбнулась. Моя квартира пахла чистотой и моим кофе. И больше ничем чужим.