Соседка позвонила в четверг. Елена была на работе — принимала документы у женщины с собакой в сумке. Глянула на экран: Валентина Сергеевна. Нажала «отбой». Перезвонила, когда женщина ушла.
— Лен, я не лезу, но у тебя Андрей в доме. С утра. С Настей и мальчишками.
— Какими мальчишками?
— Дети ихние. Один на качелях висел, второй в сарай полез. Настя клумбу фотографировала.
Елена положила трубку. Посидела. Выпила воды из графина — нагрелся на подоконнике, вода тёплая, невкусная.
Андрей не предупредил. Дом по документам четыре месяца как её — выписка из ЕГРН лежала в папке, вместе с договором купли-продажи доли и платёжкой на миллион четыреста. Деньги собирала полгода: четыреста со вклада, триста — отложенные на зубы, пятьсот — с накопительного счёта, двести — премия за два года. Зубы до сих пор не сделала.
Нотариус в Заводском оформила за день. Андрей подписал не торгуясь, деньги Елена перевела сразу. Повеселел — сказал, закроет кредит и поможет Кириллу с первым взносом. Кирилл — старший от первого брака, двадцать четыре, женился осенью. Елена тогда подумала: пусть у каждого будет своё.
Ключ не забрала. Мать умерла в ноябре, сделку оформили в январе — стоять перед братом с рукой «отдай ключ» было бы как плюнуть на поминки. Решила: потом. Не улеглось.
После работы поехала в дом. Калитку открыла своим ключом. Андрея не было. Но он был.
На веранде — три кружки. Одна мамина, зелёная, с отбитым краешком. Две белые, чужие, из набора, которого раньше не было. В мойке — тарелка с присохшей кашей. На полу — детский след от кроссовок. Дверь не заперта, хотя Елена в воскресенье закрывала на оба замка.
В комнате кто-то раздвинул шторы. На мамином диване — покрывало набок, подушка с вмятиной. Было ощущение, что ты ушёл из своего дома, а вернулся в чей-то.
В погребе не хватало четырёх банок — огурцы, лечо, компот. Мамины, прошлогодние. Мать закатывала их в сентябре, когда ей уже тяжело было стоять. Елена тогда приезжала — мыла банки, таскала тазы, стерилизовала крышки. Андрей в сентябре не приезжал.
Набрала его.
— Андрюш, ты сегодня был в доме?
— Да, заехали с Настей, показать мальчишкам. Они бабу Галю почти не помнят. Сирень, сад — красиво.
— Ты мог предупредить.
— Лен, я чего, в чужой дом полез? Это мамин дом.
— Дом оформлен на меня. Мы всё подписали.
— Ну и что? Деньги — деньги, а дом — дом.
— Ты не мимо проехал. Ты открыл дом, привёл людей, из погреба банки взял.
— Банки? Четыре банки маминых огурцов? Мать закатывала на всех. Она тебе лично подписывала?
Елена помолчала. Сказала ровно:
— Предупреждай, если собираешься приезжать.
— Ладно.
Он сказал «ладно» тем тоном, каким говорят «ну хорошо, если тебе так проще». Не тоном человека, который принял правило.
Через неделю приехала снова — разобрать сарай. А в сарае пропал отцовский ящик с инструментом. Тяжёлый деревянный короб, потемневший от масла. Ножовка, рубанок, стамески, два молотка. Елена помнила, как отец протирал стамески тряпкой и укладывал обратно по порядку.
Вместо ящика — обрывок картона на верстаке. Маркером: «Взял папин ящик, Кириллу на новоселье. А.»
Елена стояла с этим картоном в руках. Выбросила в ведро, потом достала и сунула в карман.
Позвонила.
— Ты забрал отцовский инструмент.
— Лен, Кирилл квартиру получил, голые стены. Ему полки вешать, карнизы. Я что, в магазин его отправлю?
— Папа умер шесть лет назад. Инструмент в сарае, сарай — часть участка, участок мой. Ты не спросил.
— Я записку оставил.
— Записка — это не разрешение. Ты деньги получил. Миллион четыреста. За всё.
Тишина. Потом:
— Ты дом выкупила, Лен. А не семью.
Повесил трубку. На верстаке — светлое пятно от ящика, который простоял там лет пятнадцать.
В субботу приехала с рассадой. Мать всегда сажала вдоль забора, в узкую грядку с южной стороны.
Грядка перекопана. Не ею. Четыре куста смородины с бирками из питомника. У дальнего забора — яблони, прикопанные наспех.
— Ты сажал на участке?
— Настя предложила, ей со скидкой. Пустует же.
— Это мой участок.
— Лен, я тебе смородину посадил, не забор снёс. Скажи спасибо.
— Ты опять приехал без звонка.
— Я звонил. Ты не брала.
В телефоне — один пропущенный, пятница, десять вечера. Она тогда спала.
— Ты позвонил в десять вечера и решил, что это разрешение.
Она не стала выдёргивать кусты. Высадила рассаду в другом месте — в маминой грядке уже стояла чужая смородина.
С января Елена потратила на дом тысяч пятьдесят — крыша, сварщик, вывоз, плесень, замки, коммуналка. Андрей не перевёл ни рубля. Зато приезжал — с Настей, за инструментом, с саженцами. Каждый раз как к себе.
Позвонила дочери. Света жила в Костроме, работала в аптеке.
— Мам, скажи ему прямо.
— Я говорила. Он считает — мать общая, значит и дом общий.
— Забери ключ.
— Свет, как я заберу ключ у брата от маминого дома?
— А как он забирает инструмент из твоего дома?
Елена не нашла, что ответить.
В конце мая Настя написала в семейный чат — «Семья», шесть человек.
«Давайте на Троицу в саду! Бабушка бы радовалась. Шашлык привезём. Лена, ты же не против?»
Танюша — сердечко. Кирилл — «мы за».
Елена прочитала. Закрыла телефон. Открыла. Они правда решили за неё.
Света в личку: «Видела? Они уже всё решили».
«Вижу».
Андрей позвонил через час.
— Мать всегда на Троицу стол накрывала. Танюша хочет сфотографироваться — срок маленький, первые фото с животиком. В бабушкином саду. Первый правнук.
Елена молчала. Думала не про Танюшу — про то, что Андрей звонит сообщить, а не спросить.
— Скажи да или нет.
— Это мой сад, Андрей.
— Ну ты начинаешь. Давайте посидим по-человечески.
— Ты решил за меня. Все уже обрадовались, а я узнаю последней.
— Это семья. Не контора.
— Я подумаю.
Она не думала. Уже знала. Может, с записки на картонке. Просто не хотела проговаривать — проговорить значит сделать.
Настя на следующий день: «Мы привезём мангал. Лена, может, мамин стол во двор?»
Света вечером:
— Они уже мангал тащат. Ты что будешь делать?
— То, что надо было сделать в январе.
В пятницу взяла отгул. Встала в шесть. Четыре коробки из-под бананов, скотч, маркер, плёнка.
Доехала первым автобусом. Калитка не скрипнула — сама смазывала в апреле. Сирень пахла так, что перехватило.
Прошла в дом и начала.
Из шкафа — отцовский пиджак, серый, в клетку, с засаленными обшлагами. В коробку. Кепка, перчатки, ремень.
Из комода — мамин альбом. Села на пол, разобрала на две стопки. В одну — мать с Андреем: маленький на руках, в школьной форме, в армии. В другую — мать с Еленой, мать одна, мать на веранде с тазом крыжовника. Фотографии пахли нафталином. Стопку Андрея — в коробку. Свою — обратно.
Мамину тетрадку с рецептами переписывала два часа — от руки, в тонкую тетрадь. Варенье из крыжовника, засолка, пирог с капустой. Оригинал себе. Копию — в коробку.
Погреб. Двадцать восемь банок. Отсчитала восемь: огурцы, компоты, аджики, варенье, лечо. В ящик, застеленный газетой.
Из сарая — удочка отцовская, бамбуковая. Стульчик складной. Подсвечник — один из двух маминых.
К обеду — четыре коробки и ящик. Каждую подписала маркером: «Андрей — папино», «Андрей — фото», «Андрей — рецепты, банки», «Андрей — удочка, стул, подсвечник». Аккуратно. От этого аккуратного маркера стало тошно.
Поставила два новых замка — на калитку и на дверь. Старый засов задвинула. Четыре ключа: пару себе, пару в ящик стола.
Позвонила.
— Приезжай сегодня. Надо забрать кое-что.
— Что забрать?
— Приезжай — увидишь. Только сегодня. Завтра закрою дом.
Приехал к четырём. На Настиной машине, один. Увидел коробки на веранде — в ряд. Остановился.
— Это что?
— Твоё. Папин пиджак, кепка. Удочка, подсвечник. Фотографии — все, где ты. Рецепты — переписала от руки. Банки из погреба.
Андрей смотрел на подписанные коробки.
— Лен, ты чего?
— Четыре месяца — ничего. Ты приезжал, открывал, брал, приводил. Я молчала. Больше не буду.
— Замки поменяла?
— И на калитке, и на двери.
— И не пустишь.
— Я не тебя не пускаю. Я тебе всё отдаю. Храни, повесь, отдай Кириллу. Но дом — мой. За который я заплатила и плачу. А ты четыре месяца входил как к себе и не отдал ни копейки.
— Я не из-за денег ездил.
— Знаю. Ты считаешь — продал стены, а не право входить. Но стены — это и есть дом.
Помолчал. Тихо:
— Мать бы так не сделала.
— Мать платила за этот дом сорок лет. Ты — ни одного дня.
Забрал молча. Банки переложил полотенцем. Удочку — в багажник наискось, не влезала. Когда грузил последнюю — с фотографиями — посмотрел на Елену.
— Троицу отменяешь?
— Я не назначала.
Сел. Не хлопнул. Выехал медленно, как из чужого двора.
На веранде — мокрое пятно от ящика. Вытерла. Вымыла три кружки, стоявшие с того четверга. Мамину, зелёную — подержала. Поставила отдельно. Белые убрала в шкаф.
В комнате сняла чужое покрывало, убрала. Расправила своё — серое, из квартиры.
На гвозде у входа — мамин фартук, выцветший, с масляным пятном на кармане. Сняла, сложила, убрала в комод. Гвоздь остался пустым.
Закрыла дом. Проверила замки. Калитку — на новый ключ. Прошла мимо сирени — ещё цвела, но подсыхала по краям. Мамина, посаженная в год, когда родился Андрей.
Дошла до остановки. Автобус — через двенадцать минут. Села на лавку, положила сумку на колени. В кармане куртки лежал обрывок картона с буквой «А.», который она так и не выбросила.
В чате «Семья» не написала ничего.