Алевтина просидела до самого вечера. Настя спала беспокойно, вздрагивала во сне, хватала воздух пересохшими губами — молоко коровье девочка пить отказывалась, выплёвывала и кричала ещё сильнее. К вечеру Алевтина поняла: ждать больше нельзя. Лена не вернётся — по крайней мере, не сегодня. А ребёнок голодный.
— Настенька, — прошептала она, глядя в красное, заплаканное личико. — Потерпи, родная. Сейчас я тебя покормлю. Найду, у кого молочко есть.
Она замотала девочку в тёплое байковое одеяло. Одеяло было старым, выцветшим, но мягким и тёплым.
— Пойдём, маленькая, — сказала Алевтина, прижимая внучку к груди. — К тёте Томе пойдём. У неё сынок маленький, она тебя покормит, не бойся.
На улице было темно и холодно. Фонарей в их конце деревни не было — только редкие огоньки в окнах. Алевтина шла медленно, осторожно. Но Настю она прижимала так крепко, так бережно, будто несла самое дорогое, что у неё было в жизни. А может, так оно и было.
Тома жила через два дома от них. Молодая, лет двадцати пяти, с веснушчатым лицом и вечно растрёпанными рыжими волосами. Год назад вышла замуж за Витьку — местного тракториста, парня тихого и работящего. Этой осенью родила сына, Матвейку.
Алевтина постучала. Долго никто не открывал — видимо, Витька был в ночной смене, а Тома возилась с малышом. Наконец за дверью послышались шаги, щёлкнул замок, и на пороге показалась Тома — заспанная, в старой футболке , с младенцем на руках.
Она увидела Алевтину, увидела свёрток в её руках — и всё поняла без слов.
— Ох, — выдохнула она, отступая в сторону. — Ох, тёть Аля… Проходите.
Алевтина шагнула через порог и тут же почувствовала тепло. Чистота, порядок, на столе — кружевная скатерть, в углу — детская кроватка с балдахином. Совсем другой дом, не то что их запущенная изба.
— Садитесь вот сюда, к печке, — Тома указала на лавку, застеленную вязаным пледом. — Давайте вашу девочку. Я сейчас.
Алевтина опустилась на лавку, развернула одеяло. Настя лежала с закрытыми глазами, бледная, даже губы побелели — от голода, от холода, от всего сразу. Тома подошла, взглянула на ребёнка, и лицо её стало жёстким.
— Ленка родила, значит.. — спросила она, хотя и так всё знала. — И бросила?
— Родила, — глухо сказала Алевтина. — Сегодня утром. И ушла. В город подалась,думаю. Я даже не знаю, вернётся ли.
— Дура, — сказала Тома без злобы, скорее с усталой горечью. — Прости, тёть Аля, но дура. Как была дурой, так и осталась.
Она взяла Настю на руки бережно, привычным движением . Девочка открыла глаза, посмотрела на чужое лицо и заплакала — тоненько, жалобно. Тома села на стул и приложила ребёнка к груди.
Настя схватила жадно грудь, зачмокала громко — и затихла..
Алевтина смотрела на это и не могла сдержать слёз. Текли они сами собой — по щекам, по морщинам, по подбородку. Она вытирала их тыльной стороной ладони, но они всё текли.
— Спасибо тебе, Том, — прошептала она. — Спасибо, родная. Не знаю, что бы я делала.
— Да ладно, тёть Аля, — Тома вздохнула, поглаживая девочку по спинке. — Не в первый раз. Помните, как вы меня, маленькую, нянчили, когда мать в больнице лежала? Я всё помню.
Она помолчала, глядя на Настю — та ела с такой жадностью, будто не ела никогда в жизни. И добавила тихо:
— И Ленку помню. Какой она была раньше. Я с ней в одном классе училась, помните? Первая красавица была. Все мальчишки за ней бегали. А теперь… вон во что превратилась.
— Сама себя не помнит, — сказала Алевтина. — Пьёт и не помнит.
— А девчонку зачем родила, если бросать? — Тома покачала головой. — Не понимаю. Я бы своего Матвейку ни за что… ни за что бы не бросила.
Она замолчала. Настя, наевшись, начала засыпать прямо у груди — глазки слипались, кулачки разжались, дыхание стало ровным и спокойным. Тома осторожно отняла её, поправила одежду и протянула ребёнка Алевтине.
— Возьмите. Пусть спит. А завтра приходите снова. Я и утром покормлю, и днём. Ничего страшного.
— Том, я не знаю, чем отблагодарить…
— Тёть Аля, — Тома строго посмотрела на неё. — Не надо благодарностей. Ребёнок не виноват, что мать дура. Вы её выходите. А мы поможем, чем сможем. У нас бабы в деревне не бросят.
Она помолчала и добавила уже тише, почти шёпотом:
— И Витька мой поможет. Он добрый. Не даст пропасть.
Алевтина снова заплакала — от стыда, от облегчения, от этой неожиданной доброты. Обняла Тому одной рукой, прижимая к себе Настю второй, и стояла так, всхлипывая, как девчонка.
— Всё, всё, — Тома похлопала её по спине. — Идите домой, тёть Аля. Спите. Завтра будет новый день. А Ленка… может, одумается. Может, вернётся.
Алевтина кивнула, замотала Настю обратно в одеяло, закутала платком и вышла . Ветер не стих, но теперь ей было не так страшно. В руках — сытая, спящая девочка. В душе — маленькая, робкая надежда.
Дома было темно и пусто. Лена не вернулась. На столе — грязная посуда, на кровати — смятая простыня с пятнами крови. Алевтина положила Настю на чистую пелёнку, укрыла одеялом и села рядом на табурет.
— Ну вот, Настенька, — сказала она тихо. — Первый день прожили. Теперь дальше будем жить. Как-нибудь. С божьей помощью.
Девочка спала — спокойно, ровно дыша, без всхлипов и судорог. И на душе у Алевтины впервые за этот долгий день стало чуть легче.
За окном выл ветер. В доме было холодно. Но тепло, которое приносят с собой люди с добрым сердцем, согревало лучше любой печи.
Продолжение следует ...