В первой части Алина была уверена: муж убил или спрятал ребёнка. Теперь слово за Дмитрием. Вот его версия той же ночи.
Ракурс второй: Дмитрий
Она снова стоит над пустой кроваткой.
Я вижу это в щель неплотно прикрытой двери. Стоит и смотрит на матрасик. Губы чуть шевелятся. Может, считает уточек на наволочке. Может, разговаривает с кем-то, кого я не слышу.
Я тихо отхожу от двери. Иду на кухню. Включаю чайник — не потому что хочу чай, а потому что нужно куда-то деть руки.
На правой руке засохшая царапина на костяшке. Я действительно не помню, откуда — та ночь у меня в голове идёт кусками, как плохо смонтированное кино. Двор. Машина не заводилась сначала. Трасса. Мамин подъезд, темно, я не нажал кнопку освещения, торопился. Обратно. Где именно порезался — не знаю. Наверное, о замок в темноте.
Алина спрашивала про царапину дважды. Смотрела так, будто это главная улика в деле.
Может, и улика. Только не та, которую она ищет.
***
Мне двадцать девять лет. Я инженер-проектировщик, зарабатываю нормально, не пью. Три года назад бросил курить — серьёзно бросил, с врачом, с никотиновым пластырем, с мониторингом давления. Не сорвался ни разу.
Я говорю это не для того, чтобы казаться хорошим человеком. Просто чтобы было понятно: я не тот, кого Алина описывает своей матери по телефону. Я слышу через стену — она говорит вполголоса, но в нашей квартире хорошая акустика. «Тиран». «Избавился». «Всегда хотел отделаться».
Я стою на кухне. Слушаю. Думаю: пусть говорит.
Это лучше, чем правда.
Правда тяжелее.
***
Четыре минуты в роддоме — это то, с чего всё началось. Не сами четыре минуты, а то, что случилось с Алиной после них.
Я был рядом. Не в родзале, нас не пускали, но за стеклом. Я видел — не всё, но достаточно. И я видел лицо Алины в тот момент, когда Матвей не дышал. Она не плакала. Не кричала. Лежала и смотрела на потолок — очень тихо, очень спокойно. Слишком спокойно.
Потом он закричал. Она закрыла глаза. Я подумал — облегчение. Так выглядит облегчение.
Но врач потом, в коридоре, вполголоса: «Понаблюдайте за ней дома. Бывают отсроченные реакции. Если что-то покажется странным — сразу к специалисту».
Я сказал: хорошо. Кивнул. Подумал: обойдётся.
Не обошлось.
***
Первые три дня дома Алина почти не подходила к Матвею. Не то чтобы избегала — просто смотрела на него как на незнакомый предмет. Я сам кормил из бутылочки ночами, потому что она садилась, брала его на руки — и замирала. Держала и смотрела. Молча. Не укачивала, не говорила с ним. Просто держала, как держат что-то тяжёлое.
На четвёртый день она начала подходить к кроватке ночью. Я слышал шаги — я на диване в гостиной, она в спальне, Матвей в детской. Шаги по коридору. Скрип двери. Тишина — минут десять, иногда пятнадцать. Потом обратно.
На пятый день я встал и пошёл за ней. Тихо, без включения света. Остановился у детской.
Алина стояла над кроваткой. Глаза закрыты. Руки вдоль тела. Матвей спал и ни о чём не подозревал.
Я окликнул её — тихо. Она вздрогнула, открыла глаза, посмотрела на меня — и это был нормальный взгляд, обычный. Сказала: «Не спится». Вернулась в спальню.
Я остался в детской до утра.
Шесть ночей я так провёл. Не ложился совсем. Ходил на работу, возвращался, ждал ночи. Шесть ночей — и каждую она выходила. Иногда я успевал встать первым и смотрел из коридора. Иногда шёл за ней.
На седьмую ночь я чуть не опоздал.
***
Я не буду описывать, что именно увидел. Скажу только: я успел. Матвей не пострадал физически. Я это знаю точно, потому что в ту же ночь отвёз его к маме и попросил участкового педиатра приехать утром. Врач осмотрел его полностью — здоров, набирает вес, рефлексы в норме.
Алина не помнит той ночи. Я видел её глаза в тот момент — она была не здесь. Не в этой квартире, не в этом году. Где-то, куда я не мог попасть. После того, как я взял Матвея, она несколько секунд постояла неподвижно, потом развернулась, пошла в спальню и легла. Через минуту дышала ровно.
Утром проснулась и спросила, где Матвей.
Я сказал: умер.
***
Это решение я принимал всю дорогу до мамы — двадцать три минуты по ночной трассе. Матвей спал в автокресле на заднем сиденье, завёрнутый в одеяло. Я вёл и думал — быстро, как никогда в жизни не думал.
Если рассказать правду — Алину госпитализируют. Может быть принудительно. Будет проверка, дело, органы опеки. Матвей в системе, пока разбираются. Алина в психиатрии — не потому что она плохая мать, а потому что так работает система. Она об этом не знает. Она не понимает, что происходит.
Если сказать, что умер — у меня есть время. Найду Светлану Петровну, которую мне давала коллега на всякий случай. Объясню ситуацию. Договорюсь о добровольном лечении. Алина стабилизируется — тогда скажу правду. Вместе с врачом, правильно, безопасно.
Я выбрал второй вариант.
Сейчас, на третий день, я вижу, что первый вариант был, наверное, правильнее. Но в три ночи на пустой трассе с сыном на пассажирском кресле — мне казалось иначе.
***
Алина думает, что я тиран. Что не хотел ребёнка и избавился.
Я слышу через стену её версию. Слышу про Галину — видела меня со свёртком. Да. Видела. Я не скрывался. Вышел из подъезда ночью с ребёнком, сел в машину и уехал. Это не конспирация. Это просто двор и машина.
Запись с камеры в подъезде — пусть смотрит. Там видно, что я шёл к выходу. Не прятался, не оглядывался. Просто шёл.
Алина интерпретирует это как доказательство моей вины. Это потому что она ищет виноватого снаружи. Это легче. Я понимаю.
Понимаю всё, кроме одного — когда говорить ей правду.
Каждый день я думаю: сегодня. Каждый день что-то останавливает. Вчера вечером она зашла в комнату и спросила напрямую: «Где он?» Я должен был сказать. Открыть рот и сказать: он жив, он у мамы, и вот что случилось той ночью.
Я сказал: «Тебе нужно поспать».
Она вышла.
Я сижу на кровати и смотрю на телефон. Мама написала сообщение. Прислала фотографию Матвея — он смотрит в потолок с таким серьёзным видом, будто решает важную задачу. Три недели от роду.
Я смотрю на эту фотографию и думаю: сколько ещё.
***
Светлана Петровна — врач, которую мне дали по знакомству, — сказала на первой нашей встрече (я ходил один): «Послеродовой психоз — это не слабость. Это физиология. Мозг перегружен, системы дают сбой. С этим работают. Главное — вовремя».
Вовремя.
Три недели и два дня прошло. Из них тринадцать дней Алина дома. Несколько раз за эти дни я видел ночью, как она подходила к кроватке и смотрела на Матвея с выражением, которому я не знаю названия. Не горе. Не злость. Что-то среднее — или совсем другое. Я не психиатр.
Светлана Петровна сказала: «Приводите её. Лучше сегодня».
Я сказал: она не считает, что ей нужен врач.
— Это часть симптоматики, — ответила Светлана Петровна. — Люди в этом состоянии часто не осознают.
Я знаю.
Только как объяснить это Алине, которая в данный момент звонит в управляющую компанию насчёт камеры — я слышу её голос из коридора, чёткий, деловой, совершенно нормальный. Она звучит здраво. Она рассуждает логично. Она ищет доказательства моей вины.
И при этом не помнит той ночи.
Обе вещи — правда одновременно. Вот что страшно.
***
Я не герой. Я принял плохое решение — или хорошее, я до сих пор не знаю, и это само по себе невыносимо. Я соврал жене. Сказал, что её сын умер. Это жестоко.
Но я видел ту ночь.
И я знаю: если бы я не оказался рядом — рассказывать было бы нечего.
Завтра утром я позвоню Светлане Петровне. Скажу: едем оба. И по дороге — скажу Алине всё. Про ту ночь, про маму, про Матвея, про то, почему я так решил.
Это будет страшный разговор.
Но молчать дольше я не могу.
Дмитрий готов признаться. Но расскажет ли он правду — или придумает новую ложь?
В третьей части — тот, кто видел всё со стороны. Слово матери Дмитрия, Марии Сергеевны. Читай завтра в это же время.