Автобус трясся на ухабах, и каждый толчок отдавался внизу живота тупой, ноющей болью. Лена сидела у окна, прижимая к груди старую сумку, в которой лежало всё её богатство: смена белья, пачка дешёвых сигарет, зажигалка и сто рублей — последнее, что удалось выпросить у матери перед уходом. В кармане халата — ещё полбутылки мутного самогона, которую она прихватила на всякий случай. Для храбрости.
Водитель, дядя Юра — краснолицый, с вечно потными ладонями — поглядывал на неё в зеркало заднего вида. Когда она садилась на остановке, шатаясь и цепляясь за поручень, он хотел было высадить её к чёртовой матери. Денег у неё не было. Лена выложила на ладонь смятые сотки, развела руками — мол, всё, что есть.
— Ты с ума сошла, Ленка? — рявкнул он, не глуша мотор. — Билет двести пятьдесят стоит. Куда я тебя повезу за сто рублей? Дизель, поди, не бесплатный.
— Дядя Юра, ну пожалуйста, — Лена смотрела на него мутными, но такими отчаянными глазами, что он на секунду растерялся. — Мне очень надо. Прямо сейчас. Я отработаю, честно. Приеду — найду что-нибудь, пришлю.
— Отработает она, — буркнул он, но дверь закрывать не стал. — Садись уж. Своя ведь деревенская. Но смотри у меня, Ленка. Если что — на следующей остановке выкину.
Она кивнула, плюхнулась на сиденье у окна и всю дорогу молчала. Пассажиры — несколько бабок с сумками, мужик с удочками, молодая пара — косились на неё с неодобрением. От неё пахло перегаром,тем самым запахом, который бывает в комнатах, где долго не проветривают и пьют не переставая. Лена чувствовала эти взгляды, но старалась не замечать.
В городе она не была уже год... Последний раз — когда забирали Пашку и Ирку. Тогда она ездила в районный центр подписывать бумаги, была трезвая, собранная, даже плакала в кабинете у опекунши. Плакала, просила дать шанс. Ей не дали. Слишком много было «но». Слишком много было «уже».
Автобус въехал на автовокзал.Дядя Юра заглушил мотор, открыл дверь, и в салон ворвался холодный осенний ветер, перемешанный с запахом бензина и жареных пирожков.
— Приехали, Ленка, — сказал он, оборачиваясь. — Дальше сама.
Она вышла последней. Стояла на перроне, щурясь от солнце. Вокзал гудел: объявления по громкой связи, голоса, смех, чей-то плач. Люди шли мимо, не замечая её — у каждого свои заботы, свои поезда, свои жизни.
Лена поправила халат , подтянула сумку и побрела к зданию вокзала. Ноги были ватными, внизу живота тянуло. Надо было лежать. Надо было беречь себя. Но Лена никогда не умела себя беречь.
В здании вокзала было шумно и людно. Пахло дешёвой едой, куревом, потом — тем самым запахом, который преследует везде, где много людей . Лена остановилась у стены, прислонилась спиной к холодной плитке и достала сигарету. Руки тряслись — то ли от слабости, то ли от того, что она уже несколько часов не пила.
Мимо неё проходили люди. Мужчина в кожаном пальто, торопливо жующий бутерброд, даже не взглянул. Старушка с огромной сумкой на колёсиках объехала её, как столб. Подростки в наушниках прошли, громко смеясь над чем-то в телефонах.
И вдруг — как удар. Мимо прошла девушка. Лет двадцати пяти, не больше. Длинные светлые волосы, уложенные в аккуратные локоны. Кожаное пальто, сапоги на каблуке, сумочка через плечо — дорогая, с блестящей пряжкой. Лицо — ухоженное, свежее, с яркой помадой. Она посмотрела на Лену. Всего на секунду. Взглядом скользнула — по спутанным волосам, по грязному халату, по старой сумке с оторванной ручкой.
И в этом взгляде было всё: брезгливость, жалость, страх — смесь таких чувств, от которой Лену затошнило. Девушка отвернулась и пошла дальше, цокая каблуками по кафельному полу. Красивая, молодая, счастливая.
«А ведь я могла быть такой, — подумала Лена почему-то. — Если бы не…»
Если бы не что? Не выпивка? Не деревня? Не дети? Не мужики, которые пользовались и бросали? Она сама не знала. Просто смотрела вслед той девушке и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое — смесь зависти и жалости к себе.
— Вот так всегда, — прошептала Лена в пустоту. — У одних всё есть, а у меня… ничего.
Она затянулась, выпустила дым в потолок и побрела дальше, к выходу из вокзала. Большинство людей не обращали на неё внимания — и это было даже лучше. Лена не хотела, чтобы её видели. Не хотела, чтобы её жалели. Она приехала в город за другой жизнью.
За той самой, о которой мечтала по ночам. За жизнью, в которой она — не пьяница, не мать-кукушка, не позор для всей деревни. В которой она нормальная. Человек.
Она знала, что так больше нельзя. Понимала это и раньше — много раз понимала, по утрам, когда просыпалась с трясущимися руками и пустой головой. Но тогда было проще выпить, забыться и снова уснуть.
— Надо что-то менять, — сказала она себе вслух, выходя на площадь перед вокзалом. — Хватит. Напилась уже.
Она села на скамейку, достала из сумки полбутылку самогона, посмотрела на неё долгим взглядом. Подержала в руке — тяжёлая, тёплая, знакомая. Столько лет она была её лучшим другом, её утешением, её единственной радостью.
— Хватит, — повторила Лена. И отставила бутылку в сторону, под скамейку.
Слабая, жалкая попытка — но попытка. Она сидела на холодном бетоне, смотрела на серое небо над городом и думала о том, как же так вышло, что её жизнь превратилась в этот кошмар.
Вспомнила Пашку — пятилетнего, вихрастого, с вечно разбитыми коленками. Как он бежал к ней с улицы: «Мам, мам, смотри, какую палку нашёл!» А она отмахивалась, потому что голова болела, потому что тошнило, потому что хотелось одного — лечь и не вставать.
Вспомнила Ирку — трёхлетнюю, тихую, испуганную. Как она стояла у порога, сжимая в кулачке край платья, и смотрела на мать — с надеждой, с любовью, с немым вопросом: «Ты меня любишь?» А Лена не могла ответить. Потому что если бы сказала правду — пришлось бы признать, что она чудовище. А легче было налить и забыть.
— Я им говорила: мне без них легче, — прошептала Лена, глядя в свои грязные ладони. — Легче, легче… А кому я врала? Себе? Им? Дура.
Слёзы потекли сами собой. Она вытирала их рукавом халата, но они всё текли и текли. Хорошо, что на площади было пусто — только редкие прохожие, которым не было до неё дела. Лена не любила плакать. Не умела. С детства. А тут — слёзы, как в детстве, когда отец ушёл, а мать ночами выла на кухне.
— С шофером этим думала, получится, — всхлипнула она. — Красивый, весёлый, машина. Женится, думала, заберу Пашку и Ирку, заживём… А он… пользовался и укатил. Как все.
Как все мужики в её жизни. Первый — Пашкин отец — приезжий из соседнего района, работал на стройке. Уехал, когда узнал, что беременна. Даже адреса не оставил. Второй — Иркин — местный тракторист, пил с ней на равных, а потом сел за драку и забыл про них. Третий — этот шофер — последняя надежда, последняя попытка выплыть. И снова мимо.
— Не везёт мне, — Лена говорила вслух, потому что молчать было невыносимо. — Ни в чём не везёт. Детей отобрали — легче, говорю. Сама родила — не нужен, кричу. А сама… сама не знаю, зачем живу.
Она сидела на скамейке, обхватив себя руками, и раскачивалась вперёд-назад, как делала это в детстве, когда боялась темноты. А рядом — под скамейкой — стояла полбутылка самогона. Друг, который никогда не предавал. Который всегда был рядом. Который помогал забыть, не думать, не чувствовать.
— Выхода другого нет, — прошептала Лена. — Я не знаю, как по-другому. Не умею.
Она наклонилась, достала бутылку, открутила крышку. Вдохнула знакомый запах — спирт, горечь. Сейчас сделает глоток, и станет легче. Сейчас — и всё пройдёт. И боль внизу живота, и стыд, и тоска, и этот ком в горле, который душит.
Лена поднесла горлышко к губам.
И замерла.
Вспомнила вдруг, как дочка смотрела на неё — тогда, в первый час после родов. Новорождённая, крошечная, сжавшая кулачки. Смотрела прямо, не мигая. Будто спрашивала: «Ты моя мама? Ты будешь меня любить?»
Лена тогда отвернулась. Не смогла выдержать этого взгляда.
— Прости, — прошептала она сейчас, неизвестно к кому обращаясь. К дочери? К себе? К матери? — Простите меня все. Я не знаю, как по-другому.
Она убрала бутылку обратно в сумку. Не выпила.
Медленно встала, подхватила сумку, оглядела площадь. Город шумел, жил своей жизнью. Где-то там, за этими домами, была работа, была квартира, была другая жизнь — та, о которой она мечтала. Лена не знала, с чего начать. Не знала, как искать эту жизнь. Но понимала одно: обратно дороги нет. Назад — в ту комнату, к той кровати, к бутылке — она не вернётся.
— Буду искать, — сказала она твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Буду пробовать. Может, получится.
Она сделала шаг. Потом второй. И побрела в сторону города, маленькая, грязная, больная, нищая..И впервые за долгое время — трезвая.
Продолжение следует...