— Давай быстрее шевели ключом, Люда! — сварливо загудел Валера, переминаясь с ноги на ногу на лестничной клетке. — У меня спину ломит на сквозняке стоять. Застрял он там, что ли?
Людмила вздохнула, привычно пропуская упреки мимо ушей, провернула ключ и толкнула входную дверь.
Они шагнули в прихожую и остановились. Прямо у порога, преграждая путь в квартиру, высилась гора вещей. Старый чемодан с потертыми углами и две туго набитые клетчатые дорожные сумки. Рядом лежал нелепый пластиковый пакет с Валериными проводами и инструментами.
Из своей комнаты в коридор вышла Оля. Она была в уличной одежде, волосы аккуратно заколоты, в руках телефон. Дочь остановилась в двух шагах от матери и спокойно протянула руку ладонью вверх.
— Ключи, мам. Положи связку на тумбочку.
— Это что за цирк? — Валера бросил на пол свой пакет с поликлиническими карточками и шагнул вперед. — Мы из больницы пришли, я устал как собака! Я тебе, между прочим, кран на кухне на прошлой неделе подкрутил, а ты родную мать на улицу выставляешь? Совсем берега попутала?
Оля даже не посмотрела на отчима. Её взгляд был прикован к матери.
— Я собрала ваши вещи. Там всё, ничего не забыла. В большой синей сумке лекарства дяди Валеры и его тонометр.
А ведь начиналось всё так невинно. Людмила переехала к дочери в её просторную двушку «буквально на пару месяцев». У них с Валерой в частном доме прохудилась крыша, начался капитальный ремонт, грязь, сырость. Оля тогда сама предложила: приезжайте, мам, места хватит, переждете.
Два месяца растянулись на три года. Ремонт встал из-за нехватки денег. Потом у Валеры начались проблемы с давлением, он уволился с работы охранником и плотно осел на диване. Людмила свою небольшую пенсию вкладывала в продукты, но цены росли, и основная финансовая тяжесть легла на Олю.
Постепенно они привыкли распоряжаться в квартире как у себя дома. Валера занял зал. Телевизор там работал сутками напролет, кричали ведущие политических шоу. Оля, возвращаясь с работы уставшая, с темными кругами под глазами, старалась проскользнуть в свою комнату незамеченной.
Но Валера не упускал случая её воспитывать.
— Опять в телефоне своем сидишь? — гудел он с дивана, пережевывая бутерброд. — Нет бы матери помочь. Вон, пол не мыт со вчерашнего дня. Какая из тебя хозяйка выйдет? Тебе тридцать лет почти, кому ты нужна будешь с таким характером?
Оля молчала. Она вообще последние месяцы перестала с ними спорить. Просто забирала чашку с чаем и закрывала за собой дверь. Людмила видела это, но одергивать мужа не решалась. Оправдывала его: ну болеет человек, характер испортился. Родная дочь поймет, не чужие же люди.
Всё сломалось вчерашним вечером. Оля пришла с работы раньше обычного. У неё сильно разболелась голова, она отпросилась, купила в аптеке таблетки и мечтала только об одном — уснуть.
Людмила в тот момент чистила картошку. Она услышала, как щелкнул замок, как дочь разулась. А потом из зала раздался недовольный бас Валеры.
Оля вошла в комнату и остановилась. Валера вольготно раскинулся в её любимом плетеном кресле-качалке — единственной дорогой вещи, которую Оля купила себе с первой большой премии. Ноги в несвежих носках он закинул на журнальный столик прямо поверх Олиных документов, которые она принесла для работы на дом.
— О, явилась, — не меняя позы, бросил отчим. — Слушай, колбасы порежь, только тонко, не как вчера кусками нарубила.
Лицо дочери осунулось. Она посмотрела на Валеру, на его грязные носки на своих отчетах, на крошки, сыпящиеся на обивку кресла. В её глазах не было ни злости, ни обиды. Только полное изнеможение. Она не произнесла ни слова. Просто медленно развернулась, прошла в свою комнату и плотно закрыла дверь.
— Нервная какая-то, — буркнул Валера, стряхивая крошки на ковер. — Вся в отца своего.
И вот теперь это вчерашнее молчание обернулось собранными дорожными сумками в прихожей.
— Доченька, да как же так? — Людмила прижала руки к груди. Глаза защипало от подступивших слез. — Мы же семья… Куда мы сейчас? У нас в доме отопления нет, пылища…
— Вы были семьей, мам, когда приехали на два месяца. А последние три года вы просто выпиваете из меня жизнь, — Оля говорила тихо, почти буднично. — Я устала прятаться в собственной квартире. Устала слушать оскорбления от человека, который за три года не купил в этот дом даже буханки хлеба.
— Да я за квартирой следил! Я кран чинил! — взвился Валера. — Ты, неблагодарная…
— Замолчи, Валера, — тихо, но веско сказала Людмила. Муж осекся.
Она стояла у порога и впервые за эти годы видела свою дочь по-настоящему. Случилось то, чего Людмила втайне ждала и боялась: дочь больше не собиралась терпеть. И Людмила поняла: Оля права. Во всем.
— Мам, — Оля чуть смягчила тон. — Если хочешь, ты можешь остаться. Одна. Он берет свои вещи и едет куда хочет. Но если ты выберешь его — это ваш общий выбор. Я больше спонсировать этот балаган не буду.
Валера хмыкнул, гордо выпятив грудь.
— Да больно надо! Пошли, Люда. Пусть сидит тут одна. Посмотрим, кто ей стакан воды в старости подаст. Бери сумки, поехали в дом. Ничего, печку затопим.
Он развернулся и стал спускаться на пролет ниже. Даже не попытался взять тяжелые баулы. Ожидал, что жена, как обычно, потащит всё сама, покорно семеня следом.
Людмила посмотрела на его сутулую спину, на огромные клетчатые сумки у своих ног. От одной мысли о том, сколько всё это весит, заломило спину. Людмила вдруг ясно поняла, как сейчас поволочет эту тяжесть до автобуса, как потом будет отмывать холодный дом в одиночку, слушая вечное телевизионное бормотание и недовольный гудеж мужа. Вся абсурдность ее жизни предстала как на ладони.
Она стянула перчатки, сунула их в карман пальто, сняла ключи с брелока и положила их на тумбочку.
— Прости меня, дочка, — сказала Людмила, смахивая слезу рукавом. — Ты всё правильно сделала. Умница моя. Отдыхай, тебе завтра на работу.
Она перешагнула через сумки и вышла на лестничную клетку. Оля мягко закрыла за ней дверь. Щелкнула задвижка.
— Ну чего ты там встала?! — донеслось снизу ворчание Валеры. — Тащи сумки, такси вызывать будем. У меня ноги гудят!
Людмила подошла к перилам и посмотрела вниз.
— Свои вещи сам потащишь, — громко сказала она на весь подъезд.
— Чего? — Валера показался на пролете, глупо моргая. — Люда, ты в своем уме?
— Вполне. Ты едешь в дом. Один. Топишь печку, выносишь строительный мусор и устраиваешься на работу. А я еду к сестре в Подольск. На месяц. Чтобы тебя не видеть.
— Ты что несешь?! А как же я? Кто мне готовить будет? У меня давление!
— Вызовешь врача, — Людмила спустилась на пару ступенек и подхватила свой старый чемодан. Он показался ей удивительно легким.
Она продолжила спускаться по лестнице, оставляя опешившего мужа стоять возле неподъемных сумок. Завтра придется решать, как быть дальше — разводиться, делить недостроенный дом, оправдываться перед родней. Но там, за закрытой дверью, её дочь наконец-то могла спокойно выпить чаю в своей собственной квартире. И ради этого стоило пережить сегодняшний день.
Людмила вышла в прохладный весенний вечер, поправила воротник пальто и пошла к автобусной остановке. Решение было принято.