Ирина ещё не сняла куртку, когда услышала из кухни голос Виктора. Он говорил по телефону — спокойно, как говорят, когда уже всё решили за тебя.
— Да, Даш. В маленькую комнату положим, там диван нормальный. Ирина придёт с работы, я скажу.
Она замерла с курткой в руках. Прямо так и стояла — одна рука в рукаве, вторая нет.
— Ходунки купим, они недорогие. Главное — скажи врачу, что есть куда забрать.
Он стоял спиной. Разговаривал с Дашей так, будто Ирину уже спросили. А может, будто спрашивать и не нужно.
Она повесила куртку. Стянула сапоги, поставила ровно — привычка. Прошла на кухню. Виктор обернулся, кивнул — мол, сейчас. Ирина взяла из сушилки кружку и начала мыть. Кружка была чистая, но руки надо было чем-то занять.
— Всё, Даш, перезвоним. — Убрал телефон. — Ир, тут такое дело.
— Я слышала.
— Подожди. Людмиле через три дня выписка. Нога в аппарате, ходит еле-еле. У Дашки студия, младенец, Олег сменами. У Людмилы четвёртый этаж без лифта — не подняться.
— Вить, я всё слышала. Ты ей уже комнату назначил. Мою комнату.
Он потёр шею. Всегда тёр, когда разговор шёл тяжело. Привычка с первого года — Ирина давно выучила.
— Ну а куда её?
— А ко мне — само собой?
— Больше некуда. Пару недель, может три.
— Три недели. Людмила. В моей квартире. На моём диване.
Ирина поставила кружку в сушилку. Вытерла руки полотенцем — медленно, палец за пальцем. Четырнадцать лет на регистратуре в стоматологии — чужие записи, чужие переносы, чужие истерики по телефону. На такой работе быстро учишься считать. Вот маленькое «ну ладно», а вот к чему оно вырастает через месяц.
— Вить. Ты предлагаешь поселить бывшую жену в мою квартиру. Не нашу — мою, которая была до тебя. Отдать ей комнату, где мои вещи, машинка, полки. Чтобы я каждое утро шла мимо — а там Людмила.
— Она не враг тебе.
— Она мне вообще никто. Понимаешь? Никто. То, что ты на ней когда-то был женат — это твоя история. Не моя.
— Но я не бросаю человека после операции.
— Ты — нет. А я, значит, должна?
Виктор сел на табуретку. Тяжело, с выдохом. Ему самому не хочется. Но он уже решил — Ирина видела. Когда мужчина начинает не с «а ты как думаешь», а с «диван разложим, ходунки купим» — он не спрашивает. Ставит перед фактом.
— Дашка ревёт каждый вечер. Сиделка три тысячи в сутки, денег нет.
— Скинься с Дашей и найми. Или пусть берёт больничный.
— У неё младенец семь месяцев.
— Это не мои проблемы, Вить. Жёстко — да. Но так.
Он молчал. Сидел с таким видом — знакомым, не злым, — будто Ирина сама через пять минут согласится. Потому что она всегда в итоге берёт на себя. Он, наверное, даже не думал, что это расчёт. Просто привык. А Ирина смотрела и думала: ведь ни разу — ни одного разу — его «я помогу» не дошло до конкретного дела. Руки, тряпки, аптеки. Только слова.
Легли молча. Ирина лежала и смотрела в потолок. Знала уже, что будет. Даша позвонит, будет плакать. Давление будет не грубым, а таким… мягким, бытовым, от которого не закроешься правотой. Потому что правота — она штука хорошая, пока рядом нет живого больного человека, которого реально некуда деть.
Даша приехала на следующий день. С ребёнком в автолюльке — поставила прямо на пол в прихожей. Под глазами синяки, на куртке пятно — то ли смесь, то ли срыгнул.
— Ирина Петровна, я понимаю, что это ненормально. Но послезавтра выписка, и я не знаю, куда.
Ирина стояла в проёме, руки скрещены.
— Папа сказал, вы против. Но это же две-три недели, пока встанет.
— Две-три недели — это не две-три недели, Даш. Ты же понимаешь. Аппарат на голени — минимум два месяца до снятия. Плюс разработка. Перевязки спиц. Поездки к хирургу. Помощь — с едой, с мытьём, с туалетом. Ты хоть представляешь?
— Я буду приезжать.
— Когда? Через весь город с грудным? Каждый день?
— Не каждый.
— Ну вот. А кто в остальные дни? Виктор с восьми на объектах, дома к семи. Значит — я. Потому что я к пяти. Потому что я рядом. Потому что у меня «всё организовано».
Даша молчала. Стояла, покачивала люльку ногой — автоматически.
— Через неделю ты будешь приезжать через день. Потом два раза. Потом — ну, мам, на работе завал. А вся работа — мне. Виктор вечером позвонит: ну как она там? Всё нормально? Ну и хорошо.
— Папа говорил, что будет помогать.
— Папа говорил. А делать буду я. Стирку, готовку, записи к врачу, продукты. И к этому — уход. Обработка спиц. Ночью встать, если что.
— Она не лежачая, с ходунками ходит.
— По больничному коридору, где ровный пол и медсёстры в пяти метрах. А здесь порог в ванной, узкий коридор, унитаз без поручней. Ты пробовала с аппаратом Илизарова в совмещённый санузел зайти?
Даша подняла захныкавшего ребёнка. Ей было плохо. По-настоящему, не наигранно. Студия двадцать четыре метра, муж сутки через двое, мать после операции. Некуда.
Вот от этого и давит сильнее всего. Спектакль — можно разоблачить. А настоящую беду — только принять или отказать. И отказ звучит уже не разумно. Звучит жестоко.
— Даш, мне жалко твою маму. Правда. Но это моя квартира. Единственная. После первого развода я три года собирала жизнь обратно. Поклялась себе — в этот дом никто не войдёт без моего слова.
— Я не прошу отдать квартиру.
— Ты просишь отдать мне единственную комнату, где я закрываю дверь и дышу.
Даша уехала. Ребёнок орал. Виктор проводил до машины — внизу в «Весте» ждал Олег.
Ужинали молча. То самое молчание, которое хуже любого спора. Когда вилка по тарелке громче всех слов.
Утром Виктор сказал:
— Может, съездим в больницу. Посмотришь сама.
— Хочешь, чтобы я увидела Людмилу на койке и стало стыдно?
— Хочу, чтоб ты видела, с чем мы имеем дело.
Она поехала. Не потому что сдалась. А потому что знала: не поедет — Виктор привезёт сам и поставит перед фактом. И тогда будет хуже, потому что злиться придётся уже не на схему, а на конкретную женщину, которая лежит и ни в чём не виновата.
В больнице пахло хлоркой и столовой. Этот запах — варёная капуста с дезинфекцией — ни с чем не спутаешь. Виктор пошёл в палату, Ирина осталась в коридоре. Заходить не собиралась.
Людмила вышла сама. Больничный халат поверх штанов, ходунки звякают на плитке. Нога в аппарате — спицы, бинты, пятна зелёнки. Она была меньше, чем Ирина помнила. На Дашином дне рождения два года назад казалась крупнее, шире. А сейчас — женщина пятидесяти четырёх лет с серым лицом, которая переставляла ходунки на ладонь и подтягивала ногу.
Увидела Ирину. Остановилась.
— Витя в палате, если ищешь.
— Не его ищу.
Людмила посмотрела внимательно. Не просительно. Не виновато. Просто — посмотрела. Как человек, который тоже всё понимает.
— Пройдёмся? — сказала Ирина. Странное слово для двух женщин, одна из которых двигается со скоростью три метра в минуту.
Дошли до конца коридора, до продавленного дерматинового диванчика. Людмила села, ходунки отставила. Ирина осталась стоять — плечом к стене, руки в карманах.
О чём говорили — не рассказала ни Виктору, ни потом. Минут десять, может двенадцать. Когда Виктор нашёл их в конце коридора, обе молчали. Людмила сидела, пальцы сцеплены на коленях. Ирина стояла с таким лицом… не злым, не решительным. Как будто пересчитала что-то у себя в голове и итог вышел другой.
— О чём вы?
— Поехали, — сказала Ирина.
В машине молчала. Виктор, видно, решил — согласилась. И был прав: решение она приняла. Только не то, на которое он рассчитывал.
Дома прошла в маленькую комнату. Встала на пороге. Диван, швейная машинка, гладильная доска, три коробки с зимними вещами, полка с нитками и выкройками. Восемь лет — её территория. Единственное место в квартире, куда можно было закрыть дверь.
Постояла. Потом пошла на кухню.
— Звони Даше. Пусть приезжает.
У Виктора лицо поплыло — облегчение, благодарность, всё разом. Ирина остановила рукой:
— Подожди. Сядь. Послушай.
Он сел.
— Людмила будет в маленькой комнате. Вещи уберу. Но это не одолжение. Слышишь? Не подвиг мой и не подарок. Это — организация. И сейчас мы её организуем. По-нормальному. А не как вы привыкли — спихнуть на ту, кто ближе, и забыть.
— Я не спихиваю.
— Спихиваешь, Вить. Больной человек в моём доме, а ты в восемь ушёл. Дашка обещает приезжать — через неделю у неё у самой сопли, зубы, недосып. И я одна — таблетки разношу, спицы обрабатываю, в аптеку бегаю. Потому что женщина. Потому что ближе. Потому что «ну ты же дома раньше».
— Буду помогать.
— Нет. Не «помогать». Делать. По списку. По дням. Звони.
Даша приехала через полтора часа. Без ребёнка, тихая. Ирина усадила обоих за кухонный стол, положила тетрадку и ручку.
— Забираем послезавтра. Комнату готовлю я. Уход — на троих. Не «забегаем, когда удобно», а по графику.
Виктор — утром до работы: завтрак, таблетки, мусор. Полчаса.
— Я и так в шесть встаю.
— Значит, в полшестого.
Даша — три раза в неделю, минимум четыре часа. Обед, аптека, перевязка.
— У меня ребёнок…
— Бери с собой. Это твоя мать, Даша. Не моя.
Даша покраснела. Промолчала.
Вторник, четверг — Виктор вечером: ужин, лекарства, обработка спиц. Суббота — Даша целый день. Воскресенье — Виктор.
— А ты? — спросил он. Не грубо. Правда не понял.
Ирина посмотрела на него. Долго. Он отвёл глаза первым.
— Я буду жить в квартире, где теперь лежит ещё один человек. Стирать бельё. Ночью слышать, как ходунки звякают в коридоре. Покупать продукты на троих. Открывать дверь медсестре. Этого мало?
Даша записывала. Виктор сидел — как будто ему показали чек, а он не ожидал таких цифр.
— Ключи, Даша, отдашь завтра. Один комплект. Если через неделю график летит и всё опять на мне — Людмила переезжает. Куда — ваше дело.
Тишина. Кран капал. Ирина потянулась, закрутила плотнее.
— Питание Людмилы — пополам, Виктор и Даша. Лекарства — тоже. Коммуналка — ты, Вить, доплачиваешь две тысячи.
— Спасибо, — начала Даша.
— Не надо. Я делаю это не для вас.
Даша запнулась. Дописала строчку и закрыла рот.
Виктор пошёл провожать. Ирина слышала через дверь: «Пап, она серьёзно?» — «Серьёзно.»
Вечером разбирала комнату. Коробки — в кладовку. Машинку обернула в простыню, полезла на антресоль. Чуть не уронила, подставила табуретку, кое-как запихнула. Диван разложила, застелила — бельё достала своё, тёмно-синее, хлопковое. Не гостевое. Расправила.
Встала посреди комнаты. Стены голые, полки пустые. На Людмилу не злилась. На Виктора — уже не то чтобы. Злилась на другое: что опять, в очередной раз, кто-то собрал схему, где удобно всем, кроме одной. И эта одна — она.
Раньше бы либо молча потащила, либо отрезала. А сейчас — впервые — разложила на стол: вот ваши куски, вот мой. Мой — отмерила сама.
Когда Виктор привёз Людмилу из больницы, Ирина встретила в прихожей. Людмила стояла в дверях — ходунки, больничный пакет в одной руке: бинты, выписка, тапки. Виктор тащил сумку.
Ирина забрала пакет. Молча понесла в комнату. Виктору протянула листок — расписание перевязок, адрес поликлиники, телефон хирурга.
— Послезавтра в девять — перевязка. Везёшь ты.
Он взял листок. Посмотрел на бумагу, потом на Ирину. Она уже шла по коридору. За ней — звяканье ходунков, сухое, частое, как будто квартира вздрогнула и начала тикать.
В комнате положила пакет на тумбочку. Людмила добралась до порога. Заглянула — голые стены, диван, лампа.
— Располагайся, — сказала Ирина и вышла.
На холодильнике висел график. Её почерк — мелкий, ровный. Виктор — утро. Даша — день. Виктор — вечер. Суббота — Даша. Воскресенье — Виктор.
Её имени в графике не было.
Ирина достала из шкафчика третью кружку. Белая, без рисунка, самая обычная — из тех, что стоят сзади и никогда не используются. Поставила рядом с двумя своими. Из комнаты скрипнули пружины — Людмила садилась на диван.
Виктор стоял в прихожей. Листок в руке, куртка не снята. Растерянный. Не виноватый — нет. Просто растерянный. Как человек, которому вернули то, что он уже привык не замечать.