Борис всегда возвращался с завода минута в минуту, потому что твёрдо усвоил правило: опаздывать к ужину нельзя. Зинаида, его жена, не потерпела бы такого безобразия. Муж отлично понимал, чем это грозит, и поэтому появлялся на пороге как штык. В противном случае благоверная могла запросто отправить остатки еды в унитаз, а перед ним поставить пустую тарелку с многозначительным видом: мол, вот и всё, что осталось, нечего было задерживаться.
Вот и сегодня он явился без опоздания. Уже давно выработал в себе условный рефлекс, как та собачка у Павлова, и ровно в шесть вечера усаживался за семейный стол на кухне.
Однако в этот вечер его поджидал вовсе не ужин, а нечто совершенно из ряда вон выходящее.
Едва Борис ступил на истоптанный половичок в прихожей и щёлкнул выключателем, взгляд сразу же упёрся в две объёмистые клетчатые сумки оптовика. Те самые баулы, которые остались у него с лихих спекулянтских времён — отзвук девяностых, так сказать.
С этими сумками Борис в те годы дважды пытался съездить за товаром в соседнюю Польшу, и обе попытки обернулись полным провалом. Тогда Зинаида только родила их единственную дочку. На заводе царила разруха. Малышка постоянно плакала, и Зинаида злилась всё больше с каждым днём.
— Ты мужик, глава семьи, — говорила она жёстко. — Вот и поезжай. Люди ездят, и всё у них хорошо. Все с наваром возвращаются.
Борис тогда до смерти перепугался. Он панически боялся любых денежных авантюр, терпеть не мог ходить по магазинам, а о заграницах даже не мечтал. Да и зачем это всё? Картошку родители из деревни привезут, кусок свинины тёща с тестем выделят из своего хозяйства. Так какая ему нужна эта Польша? Он хотел спокойно работать, вечером хлебать горячих капустных щей, а потом сидеть с дочкой, целовать её лысую макушку и перебирать крошечные розовые пальчики.
— Ишь, не хочет он ехать, — рявкнула тогда Зинаида. Голос у неё был что надо — не зря когда-то солировала в заводском хоре. — А семью кормить кто будет? У меня от твоих капустных щей молоко прокисает. У дочки понос от такого молока, а он, видите ли, ехать не хочет. Поедешь, как миленький.
— Так я там заблужусь, Зина, — робко попробовал возразить Борис.
— Один, что ли, поедешь? — отрезала жена. — Я тебя уже пристроила. Кулагины едут, и муж, и жена. С ними и отправишься. Куда они — туда и ты. Мне Люба Кулагина обещала за тобой приглядеть. Мало ли что. За тобой ведь глаз да глаз нужен, как за малым ребёнком.
Борис повздыхал, но делать нечего — поехал. Дорога была недолгой, обернулись быстро. Да только никому не понадобились те дефицитные вещи, которые он набрал на вещевом рынке, куда его потащили супруги Люба с Петей.
— Ты, Борис, увидишь хорошую вещь — сразу покупай, — наставляла его Люба. — Потом опомнишься, а место уже не найдёшь. Надо быстро ходить и на ходу соображать, что брать.
Вот Борис и набрал — на свою голову. Мужских и женских ботинок, лёгких, красивых, загляденье. А они, как выяснилось позже, оказались сделаны из бумаги и прессованного картона. Более опытные челноки сразу бы раскусили подделку, а Борис с радостью вложил в них все деньги, которые взял с собой. Зачем ещё что-то искать, когда вот он, прекрасный на вид товар, пойдёт в осенний сезон? Продать закупленное они не смогли даже за свою цену. Только скандалы нарывались, когда обманутые покупатели приходили и швыряли в лицо расползшиеся с первого раза башмаки.
О второй поездке и говорить нечего. Тогда поезд ограбила банда налётчиков прямо на подъезде к границе. Вооружённые, остроглазые мужики припугнули начальника поезда, забрали у проводников ключи. Какие-то жалкие двадцать минут — и десять вагонов пустые. Не запрёшься, не спрячешься. Поезд стоял на маленьком разъезде, вокруг ни души, никакой силы, которая могла бы противостоять банде. Провели свою блицоперацию и скрылись в леске. Хорошо ещё, что грабители оставляли каждому немного денег, чтобы совсем не убивать курицу, несущую золотые яйца. Челноки были им нужны живые и приносящие постоянный немалый доход. Так что Борису ещё повезло. Больше Зинаида не рисковала и мужа никуда не отправляла.
Пустые клетчатые сумки Бог весть где лежали, но сегодня вечером почему-то вылезли и улеглись посреди прихожей.
— Это что, у нас кто-то приехал? — наивно спросил Борис.
— Да нет, никто не приехал, — ответила Зинаида. В одной руке она держала полотенце, другой упёрлась в бок. — Даже наоборот — кое-кто уезжает.
— Кто? — удивился муж.
— Ты и уезжаешь, — заявила Зинаида. В её голосе чувствовалась железная уверенность.
— А куда? — растерянно спросил Борис.
— У тебя есть куда? — с ледяным спокойствием продолжала жена. — Живи в тёткиной квартире. Я с тобой больше жить не желаю. Вещи твои я уже собрала. Вот они, все тут. Мне твоего барахла не надо. — И она пнула ближайший к ней баул крепкой ногой.
Тринадцатилетняя дочка услышала слова матери из кухни.
— Что ты говоришь, мама? — закричала она и с разбегу ткнулась головой в отцовскую грудь, обхватив его руками. — Папочка, ты куда? Ты же не уйдёшь? Пожалуйста, не уходи, папа!
Вера плакала навзрыд, и от её крика и слёз у Бориса заныло сердце. Он зажмурился и крепко прижал дочку к себе. Сорокалетний мужчина и сам растерянно моргал, не в силах осознать то, что только что сказала жена. Одна лишь Зинаида оставалась совершенно невозмутимой.
Борис повёл девочку в зал, успокаивая на ходу. Зинаида перебралась туда же со своим полотенцем. Женщина сидела на диване, закинув ногу на ногу и сложив руки на груди, и презрительно смотрела на мужа.
— Ну, скажи что-нибудь дочери, — процедила она сквозь зубы. — Объясни, почему мы с тобой разводимся. Поймёт, наверное.
— Если бы я сам знал! — воскликнул Борис. — Зинаида, я понять не могу, какая вожжа тебе под хвост попала. Ни с того ни с сего развод затеяла.
— Хорошо, тогда объясню я, — зло, словно выплюнула, произнесла Зинаида.
Женщину крайне раздражало, что дочь всё ещё стоит, обняв отца. Зинаида поднялась с дивана, расцепила руки Веры, оттащила девочку в сторону и усадила на диван. Вера согнулась, продолжая всхлипывать и вытирая кулачками обильные слёзы. Лицо девочки распухло, волосы растрепались, но матери было всё равно.
— Я объясню, — повторила она. — И ты, Вера, меня тоже послушай. Мы с твоим папой разводимся, потому что он не мужик. — Последнее слово она произнесла по слогам, подчёркнуто: — Тю-фяк, хлю-пик, недостойный даже моего мизинца. Ты любишь папу, потому что ещё не выросла и ничего не понимаешь. Твой папа — мягкий тюлень, который не способен в жизни ничего добиться. Ему сорок лет, и всю жизнь он проработал на заводе. Приходит домой и лежит на диване. Для тебя он хороший, потому что добрый. И только я, в силу своего возраста, понимаю, что он не добрый, а бесхарактерный. Вот ты, Вера, хотела новый телефон, а купить не на что. Тебе хочется хорошо одеваться. Разумеется, хочется. А разве это возможно сделать на копеечную зарплату твоего отца? Самое страшное в этой ситуации, что его всё устраивает. И ему всё равно, что ты третий год ходишь в школу с одним портфелем, а я перешиваю твой пиджачок, выкручиваюсь. Правильно, не на что.
Вера рыдала уже навзрыд, почти задыхаясь от плача, и её то и дело пробивала икота. Девочке было до боли жалко отца, и она совсем не хотела, чтобы мать его выгоняла. Да, ей хотелось новых вещей, но она никак не могла связать это с поведением папы.
Борис так и стоял у входа в зал, сгорбившись, словно древний старик, и вяло пытался возражать жене.
— Ну что-то, Зина, так полстраны живёт, — пробормотал он.
Но Зинаида даже не думала его слушать.
— Где же мне заработать, чтобы на всё хватало? — продолжал он уже более жалобно. — Я с утра до ночи на заводе, и никто из наших тоже не знает, где и как можно заработать больше. При нынешней безработице и на заводе неплохо.
— А вот посмотрите на него! — возмутилась Зинаида, обращаясь скорее к пространству, чем к мужу. — Такого дурака ещё поискать! И что же, скажи на милость, хорошего на твоём заводе? Пейзаж за окном, может быть? — Она снова издевательски упёрла руки в бока и застыла в ожидающей позе над сгорбленным Борисом.
— На заводе хотя бы стабильно всё, — выдавил из себя Борис.
— Просто ты трус, — отрезала Зинаида. — Боишься всего, сидишь на одном месте и ничего вокруг не видишь. Как устроился туда после училища, так и плывёшь по течению. Дура я была раньше, вот и не понимала, что ты в этой жизни ничего не добьёшься. Не с твоим характером деньги зарабатывать. Всё, что у тебя есть, — это две квартиры. Вот эта, от родителей, и вторая, которую ты получил от тётки. Счастье твоё, что у тётки своих детей не было. А то не видать бы тебе этой жилплощади, как своих ушей. Если бы не наследство, ты бы в жизни сам на жильё не заработал. Я надеюсь, хотя бы теперь ты будешь чуть-чуть мужиком и поступишь по-мужски: уйдёшь и оставишь эту квартиру нам с дочкой.
Борис вовсе не горел желанием срочно разводиться. Зачем ему эти лишние хлопоты? Он просто не представлял, как можно жить без любимой дочки, без своей Верочки. Мужчина снова горестно вздохнул. Возможно, жена в чём-то и права насчёт его характера. Борис всегда был человеком спокойным, неспособным на резкие или необдуманные поступки. Уйти с завода для него было равносильно тому, чтобы убить свою спокойную жизнь. А он этого совсем не хотел. Тем более ему не хотелось ничего начинать заново. Его полностью устраивал тихий, размеренный быт, такой, какой вёл их маленький семейство уже почти пятнадцать лет. Они и сейчас, в общем-то, не бедствовали. У Бориса был дополнительный доход от сдачи второй квартиры. Когда умерла его добрая старенькая тётка, других наследников не нашлось. Зинаида быстро смекнула, что тёткину жилплощадь можно сдавать без всякого ремонта — так выгоднее. А если жильцам что-то не понравится, пусть сами делают, её никто не просил, значит, и расходы на себя возьмут. Она не дала Борису и слова сказать, когда он хотел поменять там обои. Уж больно убого выглядело жилище старушки, которая сама за собой ещё могла ухаживать, но об улучшении своей единственной комнаты даже не задумывалась.
Правда, Борис нечасто, но навещал тётку, выполнял по необходимости какие-то поручения: оплачивал квитанции, приносил продукты. Женщина была ему за это благодарна и без конца благодарила. Она давно и тяжело болела, но держалась на ногах. Иногда звонила Борису и просила: «Ты уж, Боренька, похорони меня по-человечески, деточка, а я тебе отпишу всё, что у меня есть». Тётка наивно полагала, что тяжёлый дубовый шкаф, допотопный шифоньер, десяток чашек и ложек — это настоящие ценности. Она жила представлениями своего бедняцкого детства и полуголодной юности. Одиночество тоже не способствует развитию личности, поэтому тётка рассуждала на своём, незамысловатом уровне.
Зинаида мигом нашла первых квартирантов и установила хорошую плату за проживание. Когда те робко попытались сбить цену, она тут же заявила: «Не нравится — ищите другую». Стояла глубокая осень, лили бесконечные дожди, и зима была уже не за горами. Поэтому молодая пара с двумя маленькими детьми согласилась на её условия. Эти деньги стали неплохим подспорьем для Бориса и Зинаиды, у которых тоже подрастала Верочка.
Именно поэтому поведение жены показалось Борису особенно странным. Обычно расчётливая Зинаида почему-то решила, что будет лучше лишиться этого небольшого, но стабильного дохода. Может быть, она рассчитывает на его алименты? Борис и так отдавал жене всю зарплату до копейки. Понятно, что если он переедет в тёткину квартиру, придётся тратиться и на себя, и коммуналку платить самому. Словом, поступок Зинаиды был совершенно нелогичным. Она всегда искала такой выход, чтобы не попасть впросак, а тут одно с другим никак не сходилось.
«Что же теперь будет? — подумал Борис. — Придётся квартирантов выгонять». Вслух же он сказал:
— Зина, как же я пойду в ту квартиру? Там же люди живут. У них всё честь по чести, договор подписан.
— Так позвони и скажи, чтобы съезжали, — рявкнула Зинаида. — Ты же хозяин, как-никак. Звони прямо сейчас.
Борису было ужасно неудобно беспокоить жильцов. Он бы ни за что не решился на такой скандал по собственной воле, но под пристальным взглядом жены вынул из кармана телефон и набрал номер своего квартиранта. Услышав, что нужно освободить квартиру, молодой парень, который жил там с женой и ребёнком — уже пятый или шестой жилец по счёту — начал возмущаться:
— Да вы что творите? Как это я выеду? У меня семья, жена и маленький ребёнок. Вы звоните так поздно вечером, да ещё требуете срочно освободить. А забыли, что у нас оплачено вперёд и в договоре всё прописано? Год аренды.
— Понимаете, у меня возникла срочная необходимость, — робко объяснял Борис. — Я сам должен там жить. Это же моя квартира.
Он всегда мысленно примерял на себя ситуацию собеседника. Получалось очень наглядно и ясно. Борис ни за что не хотел бы, чтобы хозяин съёмной квартиры так же внезапно выгнал его самого с ребёнком.
Зинаида, услышав, как робко он разговаривает с квартирантами, не выдержала. Она быстро соскочила с дивана и вырвала телефон из рук мужа.
— У вас есть ровно неделя, чтобы к следующей пятнице съехали, — жёстко продиктовала она в трубку. — Не успеете — пеняйте на себя. Ваши вещи окажутся на улице.
Женщина отключилась и вернула мужу телефон.
— Вот так надо разговаривать. Учись хотя бы теперь, а то всю жизнь мямлишь. Как же я тебя не разглядела? Думала, раз городской, и с квартирой, и перспективный, а оно вон как оказалось.
— А что, ты разве не в квартире живёшь? — не стерпел Борис.
Он так устал от бесконечных нападок Зинаиды. Последние её слова вывели мужчину из себя. Можно было подумать, что Зинаида пришла в его семью из царских хором — настолько пренебрежительно она стала в последнее время говорить с ним на жилищные темы. Борис уже перестал сопротивляться, перестал спорить с этой новой, неузнаваемо жёсткой и недоброй Зинаидой. Но это было всё, что он сказал в ответ на её тирады. Всегда послушный и покорный её командам, он и на этот раз не стал протестовать, напоминать, что это, вообще-то, квартира его матери. Зачем? Если нет больше ни любви, ни взаимопонимания, какой смысл в разборках и скандалах?
А начиналось всё совсем иначе. Задолго до той поры, когда Борис с ужасом смотрел на клетчатые сумки в прихожей, в селе с красивым названием Отрада жила девушка по имени Зина. Семья у неё была простая, работящая. Мать всю жизнь проработала дояркой на молочно-товарной ферме, а отец пахал и засевал колхозные поля на большом тракторе. Оба пользовались уважением в своей местности. Оба получали зарплату, пусть и чисто колхозную, то есть небольшую, и даже иногда им давали премии. Семья была непьющая, дом — добротный, хозяйство — крепкое. Но тут неожиданно настали совсем другие времена. Колхозы канули в Лету. Имущество растащили те, кто оказался поближе к нему, а все рабочие места прикрыли, ударив по живому. Вчерашние колхозники стали выживать, вспоминая неведомые единоличные времена. Молодёжи не осталось ни работы, ни занятий, ни развлечений, никакой перспективы. Девушки и парни потянулись в города, искали родственников и знакомых, чтобы было кому ввести их в городскую жизнь хотя бы на первое время.
Продолжение :