Очерк №1. Женщина, которая уже не живёт, а всё время правильно реагирует
Есть женщины, у которых лицо такое приятное.
Спокойное.
Тёплое.
Осознанное.
Слегка уставшее, но в рамках нормы, чтобы никто не подумал, что она, не дай бог, не идеальна.
Утро.
Кухня.
Каша стынет.
Ребёнок ноет.
Муж где-то между «я сейчас помогу» и «я уже опаздываю».
На столе кружка с остывшим кофе, в телефоне рилс про то, как важно контейнировать чувства малыша и не обесценивать его эмоции.
И вот она сидит. Мешает кашу, кивает, дышит, проговаривает словами через рот:
«Я вижу, что ты расстроен».
«Ты имеешь право злиться».
«Маме сейчас тоже непросто, но мы справимся».
И всё вроде правильно.
Настолько правильно, что хочется открыть окно. Ду-хо-та.
Потому что проблема этой женщины не в том, что она плохая мать.
Проблема в том, что она уже давно не женщина.
Она — хорошо настроенный интерфейс.
Она не злится.
Она экологично раздражается.
Она не орёт.
Она регулирует интенсивность реакции.
Она не хочет сбежать на день в отель, раздеться до трусов и напиться шампанского, чтобы демоны тело брееное покинули.
Она отслеживает признаки истощения и планирует восстановительный ресурсный слот.
То есть по факту человек уже давно задыхается,
но задыхается очень грамотно.
Это вообще новый городской типаж.
Женщина, которая так старалась не травмировать ребёнка, что тихо отформатировала себя.
У неё всё по науке.
Фразы.
Границы.
Активное слушание.
Тактильный контакт.
Чувства названы, контейнированы и разложены по полочкам.
Не хватает одного.
Её самой.
Потому что ребёнку, как ни странно, не очень нужен домашний робот по эмоциональной регуляции.
Ему нужен живой взрослый.
Иногда весёлый.
Иногда злой.
Иногда дурацкий.
Иногда уставший.
Но живой.
А не человек, который уже три года не смеётся в голос, зато знает разницу между валидацией и обесцениванием.
Самое страшное в этой истории то, что общество ей аплодирует.
Какая молодец.
Какая зрелая.
Какая включённая мама.
Какая осознанность.
Конечно.
Только вечером она сидит в ванной, смотрит в маленькую чёиную точку на идеальной как она плитке и не может ответить на один простой вопрос:
а что я вообще люблю? а что я вообще хочу?
Вот это место и есть самое мерзкое.
Потому что очень многие женщины сейчас не живут —
они всё время не наносят ущерб.
Не ранят.
Не давят.
Не срываются.
Не исчезают.
Не ошибаются громко.
Не хотят лишнего.
Не чувствуют слишком сильно.
Из них получается идеальная среда для чужого развития.
И переполненный контейнерами сосуд для собственной жизни.
А потом такие женщины не понимают, почему дома всё как будто нормально, а внутри — холодно.
Почему ребёнок любимый, муж нормальный, квартира есть, терапия идёт, а ощущение такое, будто ты сама у себя работаешь няней.
Потому что нельзя всё время быть функцией и не заплатить за это телом.
Нельзя бесконечно правильно реагировать и не превратиться однажды в человека, рядом с которым всё безопасно, но почему-то не хочется танцевать.
И вот здесь начинается неприятная правда.
Некоторые женщины не выгорели. Сгорели. Пепел.
Они просто слишком долго путали любовь с самоотменой.
А потом назвали это зрелостью.
Хотя со стороны это выглядит гораздо точнее:
человек так старательно учился быть хорошей средой для ребёнка, что сам в этой среде вымер.
