Последние часы хулигана...
Предрассветный свет в номере пять гостиницы «Англетер» был жидким и сизым. Он скользил по стенам, не освещая, а лишь проступая на потрескавшейся штукатурке. На столе, рядом с недопитой бутылкой, лежало перо. На полу, аккуратными рядами, стояли два чемодана. В них – всё, что осталось от тридцати лет. Свежий костюм, рукописи, несколько книг. Тишина в комнате была абсолютной. Она повисла следом за ночным шумом – хлопками дверей, приглушёнными голосами, скрипом половиц в коридоре. Теперь было тихо. Только с Невы доносился тяжёлый, ледяной гул – шёл лёд. Утро 28 декабря 1925 года входило в город медленно и нехотя.
Он ступил на перрон Витебского вокзала 24 декабря, в щегольском пальто, но с пустыми карманами. Деньги кончились ещё в Москве. В кармане пальто нашли только записку: «Встретьте, голубчик, денег нет совсем». Её передали знакомому литератору. Тот и приютил поэта на первые дни.
Ленинград встретил его морозной дымкой, жёлтым светом фонарей на Невском и тоской. Именно тоской, а не вдохновением. Он приехал начинать новую жизнь. С чистого листа. В кармане лежал билет на поезд до Москвы, купленный на 28 декабря. Там, в столице, ждала молодая жена, Софья Толстая, внучка писателя. Там ждали редакции, договоры, способ печататься. Он уверял друзей: «Пора остепениться. Надоело это кабацкое дно». И сам верил в это. Хотя бы на мгновение.
Вечерами он читал друзьям новые стихи. Голос его, чуть хрипловатый от бессонницы и выпитого, наполнял маленькие комнаты. Он читал о деревянной Руси, о клёнах, о любви. Но в этих стихах, даже самых лиричных, была прощальная, отчаянная нота. Как будто он прощался. Не с людьми – с самим собой. С тем рязанским пареньком в косоворотке, который когда-то покорил Петербург.
27 декабря, в свой последний день, он встал поздно. Голова гудела. Он встретился с поэтом Вольфом Эрлихом, своим давним приятелем. Встретились в «Англетере». Гостиница была не роскошной – просто большой, шумный, немного потрёпанный дом у Исаакиевской площади. Номер пять, который снял Есенин, стоил семь рублей в сутки. Комната с высоким потолком, двумя окнами, кроватью, столом и умывальником.
Они пили чай. Есенин был возбуждён, говорил много и сбивчиво. Жаловался, что в Москве его травят, не дают работать. Потом вдруг оживился, достал из чемодана пачку рукописей. «Вот, Вольф, я написал последнее. Прочти». Это было стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…». Написанное, как потом скажут, кровью. Не метафорически – он действительно порезал палец и вывел первые строки собственной кровью на листе бумаги. Эрлих прочёл. Посмотрел на друга. «Серёжа, это же… это же предсмертное». Есенин махнул рукой. «Да брось. Так, строчки. Держи на память». И подарил листок Эрлиху. Тот спрятал его во внутренний карман пиджака, почувствовав холодный комок страха под ложечкой.
Потом они вышли. Шли по набережной Мойки. Мороз щипал щёки. Есенин купил папиросы в киоске у Синего моста. Разговаривали о пустяках. О том, что в Москве Есенин договорился об издании собрания сочинений. Что у Софьи Андреевны, жены, большая квартира в Померанцевом переулке. Что всё наладится. Эрлих молча кивал. Он наблюдал, как у друга дрожат пальцы, когда тот прикуривает. Видел его глаза – мутные, усталые, с отрешённым спокойствием.
К вечеру они вернулись в «Англетер». К ним присоединился молодой поэт Георгий Устинов. В номере было натоплено, пахло табаком, дешёвым одеколоном и пылью. Есенин достал бутылку вина. Пили из стаканов. Говорили о литературе, о Блоке, о Маяковском. Есенин вдруг встал, подошёл к окну. «Слушайте, какой лёд идёт. Страшный звук». И правда, с Невы доносился низкий, протяжный гул, будто где-то далеко ломалась огромная толща. Он стоял у окна долго, спиной к друзьям. Потом обернулся. Улыбка на его лице была натянутой, неестественной. «Ладно, ребята. Уходите. Я устал. Завтра поезд».
Эрлих и Устинов замялись. Уходить не хотелось. В воздухе висело что-то тяжёлое, невысказанное. «Может, останемся?» – предложил Устинов. «Нет, нет. Мне надо собраться. Да и вас ждут». Он почти вытолкал их в коридор. В дверях пожал им руки. Крепко, как будто прощался навсегда. «До завтра, на вокзале». Дверь номера пять закрылась. Щёлкнул ключ. Из-за двери ещё несколько минут доносились шаги, шум передвигаемой мебели. Потом всё стихло. Было около десяти вечера.
Что происходило в номере за той дверью следующие десять часов – главная загадка.
Утром 28 декабря, около десяти, Георгий Устинов пришёл в «Англетер», чтобы проводить Есенина на вокзал. Дверь номера пять была заперта изнутри. Он постучал. Никто не отозвался. Стучал сильнее, звал по имени. Тишина. Тогда он позвал коридорного, того самого Густава Ульмана, который дежурил в эту ночь. Вместе они нажали на ручку – дверь не поддавалась. Ульман полез через соседний номер, через балкон. Окно в комнату Есенина было приоткрыто. Он откинул штору.
Что он увидел – ноги. Они висели в воздухе, почти касаясь пола. На высоте около двух метров. Над балкой, проходившей под потолком, была перекинута верёвка. Она была не простая, а корабельный фалинь, толстый, кручёный, купленный, как потом выяснится, днём ранее в лавке на Садовой. Тело висело спиной к окну. Лицо было синим. Язык вывалился изо рта. Возле виска – большой кровоподтёк, тёмно-багровый.
Ульман в ужасе отпрянул. Позвал на помощь. Дверь выломали. В комнате стоял страшный беспорядок. Стол опрокинут. Стулья валялись на боку. На полу – осколки разбитой посуды, рассыпанные книги. На полу, рядом с телом, лежал окровавленный перочинный нож. На столе, среди бумаг, нашли предсмертную записку. То самое стихотворение «До свиданья, друг мой…», переписанное чернилами. И подпись: «Сергей Есенин. 27 дек. 1925 г. Ленинград».
Тело сняли. Положили на кровать. Вызвали милицию. Прибывший участковый начал составлять протокол. Он записал: «Самоубийство через повешение». Осмотрел тело. Кроме кровоподтёка у виска, нашли ещё несколько синяков на руках, на рёбрах. На запястьях – ссадины, будто от верёвки. Но верёвка была на шее. Участковый лишь помотал головой. Написал, что, вероятно, перед смертью была «кратковременная борьба». И поставил точку.
Так родилась тайна. Официальная версия ложилась гладко: самоубийство в состоянии депрессии, та самая «есенинская хандра». Удобно. Поэт-хулиган, кончивший жизнь самоубийством в запойной тоске. Всё сходилось с его образом.
Но детали, как острые осколки, не складывались в гладкую картину.
Первая загадка – верёвка. Чтобы повеситься на той балке, нужно было встать на стол, перекинуть фалинь, сделать петлю, надеть её на шею и спрыгнуть. Но стол в комнате был лёгким, письменным. Он бы не выдержал такого веса и движения. Его бы опрокинуло. А стол нашли опрокинутым. Но рядом с телом. Получался замкнутый круг. Чтобы опрокинуть стол, нужно было спрыгнуть. Но если спрыгнуть, стол оказался бы далеко.
Вторая загадка – кровоподтёк у виска. При повешении таких кровоподтёков не бывает. Это след удара тупым предметом. Или удара головой об угол. Но в комнате не нашли предмета с кровью. Или успели вынести.
Третья загадка – ссадины на запястьях. Они говорили о том, что руки были чем-то связаны. Но чем? И куда делась эта верёвка?
Четвёртая – полный беспорядок в комнате. Следы борьбы. При тихом, подготовленном самоубийстве человек не устраивает погром. Он аккуратно ставит стул, пишет записку, совершает последний шаг. Здесь же было ощущение, что кто-то сопротивлялся.
И пятая, самая странная загадка – предсмертное стихотворение. Оно отметили кровью и подарено Эрлиху днём ранее. А черновик, найденный на столе, – переписанная копия. Зачем переписывать предсмертную записку? Разве что для того, чтобы её точно нашли. Чтобы не осталось сомнений.
Версия убийства возникла почти сразу. В те годы шла жестокая литературная и политическая борьба. Есенин с его народной, «мужицкой» лирикой был костью в горле у многих. Он был слишком популярен, слишком любим простыми людьми. Его стихи знали наизусть. Он был опасен. К тому же, в последние месяцы он пытался вырваться из-под контроля, хотел печататься, уехать за границу. Это многим не нравилось.
По Ленинграду поползли слухи. Что в ту ночь в «Англетере» видели подозрительных людей, приходивших к номеру пять. Что коридорный Ульман позже рассказывал о каких-то шумах, криках, но боялся говорить. Что милиция действовала слишком поспешно, не изучив все улики. Что тело быстро увезли, комнату «зачистили».
Была и другая версия – инсценировка самоубийства. Что Есенина убили, а потом подвесили, чтобы скрыть следы преступления. Разбили посуду, опрокинули мебель. Написали копию стихотворения. Но сделали это небрежно, поспешно. Оставили следы борьбы, кровоподтёк, ссадины. Не учли, что опытный следователь сразу увидит несоответствия.
Настоящего расследования не случилось. Дело закрыли быстро. Версию самоубийства утвердили на самом верху. Друзья поэта, которые пытались задавать вопросы, получали отговорки или прямые угрозы. Страна должна была проститься с «уставшим поэтом», а не с жертвой политического убийства. Это было удобнее.
Его хоронили в Москве 31 декабря. Гроб с телом привезли из Ленинграда. Похороны вылились в народное прощание. Десятки тысяч людей шли за гробом по улицам Москвы в лютый мороз. Цветы, слёзы, стихи. Он стал легендой ещё при жизни. А после смерти превратился в символ – символ потерянной, поруганной Руси, символ поэтической свободы, которую задавила эпоха.
Вещи из номера пять разобрали друзья. Чемоданы с рукописями отправили в Москву. Костюм, в котором он должен был ехать к жене, так и остался неснятым с вешалки. Бутылка на столе дожидалась уборщицы.
А та самая верёвка, корабельный фалинь, исчезла. Её выбросили или сожгли как ненужную улику. От неё осталось только несколько фотографий, сделанных милицией в первые часы. На них видно – верёвка толстая, крепкая. Такая, на которой можно не только повеситься, но и крепко связать руки.
Номер пять в «Англетере» затем стоял пустым несколько лет. Никто не хотел там селиться. Потом гостиницу перестроили, сломали. На её месте выросло новое здание. От того «Англетера» не осталось ничего. Только память.
И тайна. Она живёт до сих пор. В каждом новом исследовании, в каждой попытке разобрать те часы по минутам. Что же случилось в ночь на 28 декабря? Поэт, уставший от жизни, шагнул в пустоту? Или его шагнули? Или он, в последнем приступе отчаяния, боролся с кем-то в той комнате, а может, с самим собой?
Ответа нет. Есть только предрассветный свет в номере пять. Свежий костюм в чемодане. И строчки, написанные кровью: «До свиданья, друг мой, до свиданья. Милый мой, ты у меня в груди…»
Он так и не уехал в Москву тем утром. Его поезд ушёл без него.
Спасибо, что прочитали до конца!