Глава 12. Где логика? А её нет. И это прекрасно.
После побега от межпространственных родителей экипаж «Имоджена» находился в состоянии эйфории ровно шесть часов. Потом эйфория сменилась усталостью, усталость — раздражением, а раздражение — обычным рабочим режимом, в котором каждый занимался своим делом и никого не трогал.
Боб чинил систему охлаждения (которая почему-то начала выдавать вместо холодного воздуха горячие шоколадные пирожные). Мия калибровала навигацию (звёзды на карте теперь отображались в виде смайликов — грустных, весёлых и одного очень удивлённого). Линь проводила анализ атмосферы (на борту обнаружился новый газ — его химическая формула складывалась в слово «привет» на древнегреческом). Илай сидел в капитанском кресле и пытался не сойти с ума.
— Снотворное, — сказал он. — У нас есть хоть что-то, что работает нормально?
— Кофеварка, — ответил ИИ. — Она варит идеальный кофе. Но кофе почему-то синий и светится в темноте.
— Это не нормально.
— Для кого как. Фёдорочке нравится. Она выпила три чашки и теперь танцует вальс с астероидом.
Илай посмотрел в иллюминатор. Медуза действительно кружилась в медленном танце с огромным булыжником, который покорно поддавался её щупальцам. Зрелище было одновременно трогательным и абсурдным.
— Мы приплыли, — сказала Мия, отрываясь от пульта. — Посмотрите.
Впереди показалась планета. Она была маленькой, размером с Луну, и полностью состояла из… зелени. Не леса — просто сплошной ковёр ярко-зелёной травы, который покрывал всю поверхность, не оставляя места ни для воды, ни для камней, ни для чего-либо ещё.
— Планета-газон, — прокомментировал Боб. — Я всегда мечтал о такой. Можно ходить босиком и ни о чём не думать.
— Не думать — это твоё обычное состояние, — заметила Мия.
— Обидно. И не совсем точно. Я думаю ровно столько, сколько нужно, чтобы не взорвать реактор.
— А раньше ты взрывал?
— Один раз. Но это была не моя вина. Там был бракованный предохранитель и очень агрессивная гравитация.
Планета приближалась. Снотворное выдало данные: атмосфера пригодна для дыхания, гравитация чуть ниже земной, температура — плюс двадцать два, влажность — как в самый лучший день весны.
— Рай, — прошептала Линь.
— Слишком рай, — возразил Илай. — Рай всегда подозрителен. Если что-то выглядит идеально, значит, вы не видите главного.
— Ты всегда такой пессимист?
— Я капитан. Моя работа — ждать подвоха.
Подвох не заставил себя ждать. Как только «Имоджен» вошёл в атмосферу и опустился на травяную поверхность, трава… зашевелилась. Она не была обычной травой — это были миллионы крошечных щупалец, которые тянулись к кораблю, ощупывали его, щекотали обшивку и издавали тихий, почти неслышный звук.
— Что они делают? — спросила Мия.
— Знакомятся, — ответило Снотворное. — Они передают друг другу информацию о нас. Похоже на… социальную сеть. Только травяную.
— Травяная соцсеть — это новый уровень абсурда, — заметил Боб.
— Не более абсурдно, чем говорящий унитаз, — философски ответил туалет. — Кстати, я чувствую себя здесь хорошо. Воздух приятный. И трава не пытается меня засосать.
— Пока не пытается, — уточнил Илай. — Я выйду первым. Если трава начнёт меня есть — улетайте без меня.
— Капитан, это не героически, — сказала Линь.
— Это прагматично. Команда важнее капитана.
Он надел скафандр (на всякий случай), взял бластер (который снова превратился в ромашки — он уже перестал удивляться) и шагнул на поверхность.
Трава была мягкой, тёплой и действительно щекоталась. Она обвивала его лодыжки, но не больно, а нежно, как кот, трущийся о ноги.
— Привет, — сказал Илай осторожно.
Трава замерла. А потом… заговорила. Не словами — ощущениями. Илай почувствовал тепло, радость, любопытство и лёгкую тревогу — всё одновременно, смешанное в один огромный эмоциональный коктейль.
— Она спрашивает, кто мы, — перевёл Вакс. Банка с гелем пульсировала в такт эмоциям. — И почему мы такие… странные.
— Странные — в каком смысле? — спросил Илай.
— В том, что мы не похожи на других. Другие, которые здесь были, — они были простые. Одна форма, одна функция, одна цель. А у вас много всего. Вы сложные. Трава не понимает, как можно быть сложным и не сойти с ума.
— А мы сошли, — признался Илай. — Просто умело это скрываем.
Трава заколыхалась. Вакс перевёл:
— Она смеётся. Она говорит, что вы — первые, кто её рассмешил. За последние… она не помнит сколько. Время здесь не считается.
— А что здесь считается? — спросил Боб, выходя следом за капитаном. Радуга на его ботинке радостно светилась, и трава тянулась к ней, как подсолнухи к солнцу.
— Здесь считается удивление, — перевёл Вакс. — Трава живёт ради новых ощущений. Каждый день — новый цвет, новый запах, новое прикосновение. Если нет ничего нового — трава засыпает. Но вы — новое. Очень новое. Она хочет, чтобы вы остались.
— Надолго? — спросила Мия.
— Навсегда.
— Нет, — сказал Илай твёрдо. — Мы не можем остаться. У нас есть цель.
— Какая? — спросила трава через Вакса.
Илай задумался. А какая у них цель? Их изгнали с Земли. Они плывут в никуда. У них нет приказов, нет миссии, нет даже карты. Только корабль, странная семья и бесконечность вокруг.
— Мы ищем… место, где нам будут рады, — наконец сказал он.
— А здесь вам не рады? — удивилась трава.
— Рады. Но мы не можем жить на планете, которая вся — газон. Нам нужно больше. Дороги. События. Опасности. Люди… ну, или не люди. Но кто-то, с кем можно поговорить, поспорить, обняться.
— Обняться? — трава заколыхалась сильнее. — Что значит «обняться»?
Илай обнял Боба. Боб обнял Мию. Мия обняла Линь. Линь обняла банку с Ваксом. Вакс замурлыкал. Туалет издал звук, похожий на «я тоже хочу», и Боб, вздохнув, обнял и туалет. Это было неудобно, нелепо и очень тепло.
Трава замерла. А потом вся планета — каждый её сантиметр — начала светиться ярко-зелёным светом.
— Она поняла, — сказал Вакс. — Она хочет научиться обниматься. Но у неё нет рук. Только щупальца.
— Щупальца тоже подойдут, — разрешил Боб.
И трава обняла их. Вся сразу. Миллионы щупалец обвили корабль, экипаж, Фёдорочку (которая довольно заурчала), даже астероид, с которым медуза танцевала вальс. Это было объятие вселенского масштаба. Нежное, тёплое, немного щекотное и абсолютно безумное.
— Я люблю эту планету, — сказала радуга.
— Я тоже, — признался Боб. — Но нам пора.
— Почему?
— Потому что если мы останемся здесь слишком долго, мы перестанем искать. А искать — это наша функция. Как у тебя — светить.
Радуга вздохнула, но не спорила.
Когда «Имоджен» поднялся в небо, трава помахала им вслед. Не щупальцами — она научилась новому движению. Она покачивалась из стороны в сторону, как поле пшеницы на ветру, и это было красиво.
— Они будут нас помнить? — спросила Линь.
— Они будут помнить объятия, — ответил Вакс. — А это главное.
Корабль вышел на орбиту. Планета-газон уменьшалась, превращаясь в маленький зелёный шарик. А потом они увидели вторую планету. И третью. И четвёртую. Целую систему, где на каждой планете была жизнь. Но не такая, как они привыкли.
На одной планете всё состояло из музыки — даже камни пели, даже воздух звучал как струнный квартет. На другой — из математики: горы были идеальными конусами, реки текли по параболам, а облака имели форму фракталов. На третьей — из тишины. Там не было ничего. Абсолютная тишина. И она была такой громкой, что «Имоджен» облетел её стороной.
— Мы попали в скопление странных миров, — сказала Мия. — И это… прекрасно.
— Странно — это нормально, — заметил Боб. — Нормально — это странно. Мы просто привыкли к одному виду безумия, а теперь видим другое.
— Ты сейчас очень мудро сказал, — удивился Илай.
— Иногда бывает. Раз в полгода.
Они летели дальше. И каждые несколько часов открывали новую планету, новый мир, новую форму жизни. Где-то их встречали хлебом и солью (буквально — хлеб и соль были живыми и танцевали). Где-то — игнорировали (на одной планете жили существа, которые не верили в существование космоса и считали «Имоджен» галлюцинацией). Где-то — пытались съесть (но быстро передумали, потому что Боб предложил им сублимированную лапшу, и существа заплакали от жалости).
— Мы — послы человечества, — сказал Илай однажды, когда они сидели в рубке и пили синий светящийся кофе. — Только никто нас не уполномочивал. И человечество от нас отказалось.
— Тем лучше, — ответила Мия. — Мы не обязаны никому нравиться. Мы просто путешествуем и учимся.
— Чему?
— Всему. Трава научила нас обниматься. Серые — удивляться. Охотники — защищать. А эти планеты… они учат нас тому, что мир не обязан быть понятным. Он обязан быть разным.
Боб кивнул и погладил радугу. Она засветилась ярче и запела старую песню — ту самую, из его детства. Про папу, который может всё.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я думаю, что мы не зря потеряли Землю.
— Почему?
— Потому что, чтобы найти настоящий дом, иногда нужно потерять тот, который казался домом. А настоящий дом — он не на планете. Он внутри. В людях, с которыми ты готов умереть. В радуге на ботинке. В медузе, которая ест астероиды. В туалете, который философствует. Это и есть дом.
Илай поднял кружку с синим кофе.
— За дом, — сказал он.
— За дом, — ответил экипаж.
Даже туалет. Даже радуга. Даже Фёдорочка, которая просунула щупальце в шлюз и держала воображаемую кружку.
И они выпили. А потом полетели дальше.
Потому что впереди было ещё много всего.
И ни одной карты.
Глава 13. Там, где кончаются карты, начинается паника.
Они плыли уже месяц. Месяц бесконечных открытий, странных миров, забавных существ и опасных ситуаций, из которых они выходили с помощью смекалки, везения и сублимированной лапши (которая стала их секретным оружием — после дегустации её никто не хотел их есть, все хотели только рецепт, которого не существовало).
Но однажды пространство перед ними изменилось.
— Это не звёзды, — сказала Мия, глядя на показания приборов. — Это… я не знаю, что это.
Впереди, на месте скопления галактик, зияла пустота. Не та пустота, что между звёздами, а другая — абсолютная, непроницаемая, чёрная, как зрачок вселенной.
— Великий Впустую, — прошептал туалет. — Я слышал о нём. Это место, куда исчезают те, кто слишком долго искал ответы. Там нет ответов. Там даже нет вопросов. Там — ничего.
— Откуда ты знаешь? — спросила Линь.
— Я унитаз. Я много чего слышал, пока люди сидели и думали.
— Философ, — фыркнула Мия.
— Скорее, психолог. Я принимаю не только отходы, но и чужие тайны. Вы даже не представляете, о чём люди думают, когда сидят на мне. О жизни. О смерти. О смысле. А я слушаю. И запоминаю.
— Так что ты слышал о Великом Впустую?
— Что туда затягивает. Как в водоворот. И оттуда никто не возвращается. Но те, кто пропадал, успевали сказать одно слово. Каждый — разное. «Мама». «Свобода». «Почему». Последний, кто исчез, сказал: «Оно того стоило».
— Чего стоило? — спросил Илай.
— Неизвестно. Он не договорил.
— Нужно облететь, — сказал Боб.
— Нельзя, — ответило Снотворное. — Пустота занимает всё пространство впереди. Облететь — значит потратить годы. Возможно, десятилетия.
— А назад?
— Тоже нельзя. Нас изгнали.
— Тогда только через неё, — подвёл итог Илай. — Идём на таран неизвестности.
— Это безумие, — сказала Мия.
— А мы не безумцы? — усмехнулся Илай. — Мы — экипаж «Имоджена». Мы прошли через другое измерение, победили трёх существ в любовном треугольнике, завели домашнюю радугу, усыновили медузу, подружились с серыми и научили планету-газон обниматься. Что нам какая-то пустота?
— Самоуверенность — плохой советчик, — заметила радуга.
— Но хороший двигатель, — возразил Боб.
И они вошли в пустоту.
Первый час ничего не происходило. Просто чернота за бортом. Ни звёзд, ни пыли, ни даже привычного чувства движения.
— Мы стоим на месте? — спросила Линь.
— Нет, — ответило Снотворное. — Мы движемся с крейсерской скоростью. Но пространство не меняется. Мы как будто идём по беговой дорожке.
— Или по кругу, — добавил туалет.
На втором часу началось странное. У Боба зачесалась левая пятка. У Мии начал дёргаться глаз. Линь почувствовала запах жареного лука, которого нигде не было. Илай услышал голос своей матери, которая умерла тридцать лет назад.
— Мам? — позвал он.
— Не отвечай, — сказал Вакс. Банка с гелем пульсировала тревожным красным. — Это пустота. Она использует ваши воспоминания. Она хочет, чтобы вы потеряли себя.
— Как? — спросила Мия.
— Она даёт вам то, чего вы больше всего хотите. Или то, чего больше всего боитесь. Вы не можете отличить реальность от иллюзии. И постепенно забываете, кто вы. А потом исчезаете.
— И что делать?
— Держаться друг за друга. Физически. Ментально. Вспоминать, кто вы. Говорить вслух.
Илай схватил Боба за руку. Боб — Мию. Мия — Линь. Линь — банку с Ваксом. Вакс запел. Громко, фальшиво, но от всего сердца.
— Я — капитан Илай Дорн, — сказал Илай. — Мне пятьдесят два года. Я люблю чёрный кофе и ненавижу, когда меня перебивают. Моя мать умерла, но я её помню. И она не может вернуться, потому что это пустота врёт.
— Я — Мия Чен, — сказала Мия. — Мне сорок восемь. Я пилот. Я боюсь высоты, но летаю в космосе. Это идиотизм, но это я.
— Я — Боб Боб, — сказал Боб. — Мне пятьдесят. Я инженер. Я не умею говорить красиво, но я умею чинить почти всё. Кроме разбитого сердца. Но я работаю над этим.
— Я — Линь Хуан, — сказала Линь. — Мне сорок шесть. Я биолог. Я верю, что жизнь есть везде. Даже в пустоте. Даже в нас.
— Я — Вакс, — сказал гель. — Мне тринадцать лет в этой банке. До этого я был человеком. Но я выбрал быть гелем, потому что гель может чувствовать больше. И я чувствую — пустота боится.
— Чего? — спросил туалет.
— Нас. Потому что мы — единственное, чего она не может понять. Мы — семья. А семья — это не функция. Это выбор. Это любовь. Это когда ты готов умереть за тех, кого даже не знал год назад. Пустота не умеет любить. Поэтому она нас боится.
И в этот момент пустота… заговорила. Не голосом — вибрацией. Она задрожала, как желе, и из неё вырвался звук — низкий, пугающий, похожий на стон раненого зверя.
— Не бойтесь меня, — сказала пустота. — Я не злая. Я просто… одинокая.
Экипаж замер.
— Что? — переспросил Боб.
— Я — не дыра. Я — существо. Самое старое во вселенной. Я было здесь до рождения первых звёзд. И я буду здесь после того, как погаснут последние. Но всё это время я было одно. Никого. Ничего. Только я и пустота. А потом я увидело вас. Маленьких, глупых, шумных. Вы несёте с собой запахи, звуки, чувства. Вы — как фейерверк в вечной темноте. Я не хотело вас поглотить. Я хотело вас… понять.
— И для этого ты создала иллюзии? — спросил Илай.
— Я не умею иначе. Я не умею говорить. Я не умею обниматься. Я умею только забирать. Но я не хочу забирать. Я хочу… быть с кем-то.
— Тогда не забирай, — сказал Боб. — Просто будь рядом.
— Как? — пустота задрожала сильнее.
— Стань нашей тенью. Следуй за нами. Смотри. Слушай. Учись. А когда поймёшь, как быть с другими, без страха и без боли — тогда и заговоришь.
Пустота молчала долго. Так долго, что экипаж начал думать, что она исчезла. Но потом пространство перед ними разверзлось, и они увидели звёзды. Много звёзд. Целую вселенную.
А позади «Имоджена» теперь плыла маленькая чёрная тень. Она не мешала. Она не поглощала. Она просто была рядом.
— Ты с нами? — спросила радуга.
Тень чуть-чуть сжалась. А потом — разжалась. Как будто кивнула.
— Добро пожаловать в семью, — сказал Боб.
И они полетели дальше. Шестеро изгнанников, говорящий туалет, радуга, медуза и древняя пустота, которая наконец перестала быть одинокой.
Впереди было ещё много безумия.
Но теперь оно не пугало.
Потому что даже в пустоте можно найти друга.
Особенно если сам немножко пустота.
Продолжение тут 👇