Глава 10. Свобода пахнет жжёным миндалём. И почему-то щекотно.
Изгнание оказалось удивительно похожим на отпуск. Первые три дня после трибунала «Имоджен» просто летел вперёд, без маршрута, без цели, без плана. Пространство вокруг было пустым — ни звёзд, ни планет, ни даже космической пыли. Только чернота и тишина.
— Это похоже на то измерение, — заметила Мия, глядя в иллюминатор. — Такая же пустота.
— Нет, — возразил Боб. — Там пустота была живая. А здесь — просто пусто. Как в холодильнике после того, как ты всё съел.
— Ты всегда думаешь о еде? — спросила Линь.
— Я всегда думаю о том, чего не хватает. А сейчас не хватает всего. Земли, нормальных законов, людей, которые не называют меня «отец медузы».
— Но ты же отец медузы, — напомнила радуга с его ботинка.
— Я знаю. Но я хочу, чтобы это было моим достижением, а не диагнозом.
Фёдорочка плыла за кораблём на расстоянии километра, периодически ловя ртом фотоны и довольно урча. Она выросла — теперь её размер достигал двух третей «Имоджена», и её свечение стало мягче, теплее, как у лампы накаливания из старых фильмов.
— Она красивая, — сказала Линь. — В ней есть что-то… уютное.
— Медуза размером с небоскрёб не может быть уютной, — возразил Илай.
— Может, если она твоя, — ответила Линь. — Как старый диван. Громоздкий, но родной.
Илай хотел возразить, но в этот момент Снотворное прервало молчание:
— Внимание. Зафиксирован сигнал. Источник — в двух световых годах отсюда. Он повторяется каждые 14 секунд. Похож на… маяк.
— Человеческий?
— Нет. Инопланетный. Но очень старый. И очень грустный. Он передаёт одну и ту же фразу на сотне языков. Включая русский, китайский, арабский и… язык дельфинов. Перевод: «Мы здесь. Мы ждём. Мы забыли, чего именно. Но ждём».
— Ловушка, — тут же сказала Мия.
— Слишком старая для ловушки, — возразил Боб. — Такой маяк работал бы тысячи лет. Никто не ставит ловушки на тысячелетия. Слишком дорого.
— Или слишком важно, — заметил Илай. — Держим курс на сигнал. Но осторожно. Очень осторожно.
Два световых года «Имоджен» преодолел за четыре дня — спасибо бабочкам-двигателям, которые научились складывать пространство, как оригами. Когда они прибыли на место, их взору открылось нечто, отчего даже туалет на минуту потерял дар речи.
Посреди пустоты висела станция. Огромная, размером с небольшую луну, вся в золотистых узорах и переливающихся панелях. Она не была похожа ни на одно творение человеческих рук — слишком изящная, слишком органичная, словно выросла сама собой.
— Это не построили, — прошептала Линь. — Это вырастили.
— Кто? — спросила Мия.
— Те, кто послал сигнал.
Станция молчала. Маяк продолжал твердить: «Мы здесь. Мы ждём. Мы забыли, чего именно».
— Давайте зайдём, — предложил Боб.
— Это безумие, — сказала Мия.
— А мы не безумцы? — усмехнулся Боб. — Нас изгнали с Земли. У нас говорящий туалет и медуза-переросток. Мы уже зашли за все границы. Ещё одна — не страшно.
— Он прав, — кивнул Илай. — Стыковка.
Станция приняла их без сопротивления. Шлюз открылся сам собой, и внутрь пахнуло… ничем. Абсолютная стерильность. Ни запахов, ни звуков, ни даже вибрации.
— Здесь пусто, — сказала Мия, оглядываясь. — Идеально пусто.
— Идеально — значит подозрительно, — заметил Илай, вынимая бластер (который на этот раз остался бластером — маленькая победа).
Они пошли по коридору. Стены мерцали мягким золотым светом, пол был тёплым и слегка пружинил под ногами, как живой. Через сто метров коридор расширился в огромный зал, и в центре зала они увидели… их.
Три фигуры. Высокие, тонкие, с серебристой кожей и большими чёрными глазами без зрачков. Они не двигались. Они просто стояли и смотрели.
— Классические серые, — выдохнул Боб. — Пришельцы из старых фильмов.
— Мы не из фильмов, — раздался голос. Тихий, мелодичный, без единой эмоции. — Мы — Хранители Пустоты. Мы были здесь до того, как ваша вселенная родилась. И мы будем здесь после того, как она умрёт.
— Вы послали маяк, — сказал Илай. — «Мы ждём. Мы забыли, чего именно».
— Да. Мы ждём ответа. На вопрос, который забыли. Но вы — тот, кто может его вспомнить.
— Почему мы?
— Потому что вы были там, — один из серых поднял руку и указал куда-то вдаль, за пределы станции, за пределы вселенной. — В измерении, где всё имеет смысл и не имеет его одновременно. Вы видели то, что мы потеряли.
— Что именно? — спросила Линь.
— Способность удивляться.
Тишина. Даже радуга перестала светиться.
— Мы слишком стары, — продолжил серый. — Мы видели всё. Мы знаем всё. Мы вычислили все законы, все формулы, все исключения. И мы перестали удивляться. А без удивления нет жизни. Есть только существование. Мы забыли, как чувствовать. Мы забыли, чего ждём. Мы забыли, зачем построили эту станцию. И теперь мы просто стоим здесь тысячи лет и ждём, когда кто-то напомнит нам, что такое… чудо.
— Вы хотите, чтобы мы вас научили удивляться? — не поверил Илай.
— Да. Вы — первые, кто вернулся из того измерения живым. Вы привезли с собой частицу его. Говорящий туалет. Радугу на ботинке. Медузу, которая ест астероиды. Для нас это — невозможное. Для вас — обыденность. Научите нас видеть невозможное как обыденность. И тогда мы вспомним, чего ждали.
Боб шагнул вперёд. Он снял с ботинка радугу (она возмущённо зашипела) и поднёс её к лицу ближайшего серого.
— Смотри, — сказал Боб. — Это радуга. Она живёт на моём ботинке, потому что я пожалел её, когда она спала. Она поёт колыбельные и иногда включает свет в рубке. Она не полезна. Она не функциональна. Она просто красивая и тёплая. Вот чудо. Не в том, что она умеет. А в том, что она есть. Просто есть. Без причины. Без пользы.
Серый наклонил голову. Его чёрные глаза расширились — в них появилось что-то, похожее на… любопытство.
— Можно… потрогать? — спросил он.
— Можно, — разрешил Боб.
Серый протянул руку. Радуга не испугалась — она обвилась вокруг его пальцев и засветилась тёплым золотым светом. Серый замер. Его тело слегка задрожало. А потом он… улыбнулся. В первый раз за тысячи лет.
— Тёплая, — сказал он. — Она тёплая.
— Да, — кивнул Боб. — Чудеса всегда тёплые. Холодными бывают только факты.
Остальные серые подошли ближе. Они окружили экипаж, разглядывая их с детским любопытством. Туалет, который до этого молчал из вредности, вдруг выдал:
— А ещё я умею рассказывать анекдоты. Хотите?
— Что такое анекдот? — спросил второй серый.
— Короткая история с неожиданным концом. Например: встречаются два унитаза в космосе. Один говорит: «Слышал, тут новый закон — гравитацию отменили». Второй говорит: «Ну и что? Я всё равно не летаю, я — тяжёлый».
Серые переглянулись. А потом — рассмеялись. Негромко, неумело, будто учились этому звуку заново. Но искренне.
— Это… приятно, — сказал третий серый. — Смех. Мы забыли его вкус.
— У него нет вкуса, — заметила Мия.
— Есть, — возразил серый. — У смеха вкус свободы. Слегка солёный.
Илай смотрел на эту сцену и чувствовал, как что-то оттаивает у него внутри. Он думал, что изгнание — это конец. А оказалось — начало. Начало чего-то такого, что нельзя было предсказать, нельзя было просчитать, нельзя было запретить.
— Мы останемся с вами на несколько дней, — сказал он серым. — Научим вас удивляться. Научим смеяться. Научим чувствовать. А потом — полетим дальше.
— Вы вернётесь? — спросил первый серый, всё ещё держа радугу на пальцах.
— Если вы вспомните, чего ждали — позовите. Мы прилетим.
Серые кивнули. Золотые стены станции замерцали ярче. Маяк изменил сообщение: теперь он передавал: «Мы ждём. Мы помним, чего именно. Мы ждём чуда. И оно уже здесь».
Экипаж вернулся на «Имоджен» только через пять дней. За это время они успели научить серых играть в шахматы (те выигрывали всегда, потому что просчитывали на сто ходов вперёд, но проигрывали специально, чтобы порадовать собеседника), петь песни (больше всего им понравился «Космический рок» группы «Звёздные псы» 3221 года) и просто молчать вместе, глядя на звёзды.
— Они как дети, — сказала Линь на прощание. — Только очень старые и очень мудрые.
— Дети и есть самые мудрые, — ответил Боб. — Пока не научатся бояться.
Фёдорочка обвила станцию щупальцами на прощание, оставив на золотистых стенах светящиеся узоры. Серые обещали беречь их как память.
— Куда теперь? — спросила Мия, когда «Имоджен» снова вышел в открытый космос.
— Туда, где ещё никто не был, — ответил Илай. — Как обычно.
— То есть наугад?
— Это не наугад. Это — доверие. Вселенной. Себе. Идиотам вроде нас.
Туалет обиженно фыркнул:
— Я не идиот. Я — философ.
— Философы — те же идиоты, только с дипломом, — парировал Боб.
— Заткнись, Боб, — сказал туалет. И добавил: — С любовью.
Экипаж замер. Потом рассмеялся. Громко, искренне, до слёз. И этот смех разлетелся по космосу, отражаясь от звёзд и теряясь в бесконечности.
А где-то вдали, на станции Хранителей Пустоты, три серых существа впервые за тысячи лет закрыли глаза и загадали желание.
Они загадали, чтобы эти странные, шумные, безумные люди никогда не переставали удивляться.
Потому что пока есть удивление — есть надежда.
(Конец десятой главы)
Глава 11. Прошлое имеет щупальца. И длинную память.
Они летели уже две недели, когда Снотворное заговорило странным голосом. Не своим монотонным баритоном, а высоким, дрожащим, почти испуганным.
— Капитан, у нас проблема.
— У нас всегда проблема, — отозвался Илай, не отрываясь от карты звёздного неба. — Конкретизируй.
— За нами следят. Не один объект. Много. Они появились из ниоткуда час назад и синхронизировали свой курс с нашим.
— Военные? Земля передумала?
— Нет. Они не военные. Они… другие. Я не могу идентифицировать материалы. И энергетические подписи не совпадают ни с одним известным мне типом.
— Покажи.
На экране возникли точки. Десятки точек. Они двигались не по прямой — они перепрыгивали с места на место, как блохи, оставляя за собой короткие пространственные разрывы.
— Портальные прыжки, — понял Боб. — Они умеют перемещаться мгновенно.
— Кто они? — спросила Мия.
Вместо ответа Снотворное увеличило изображение. Корабли были странными — не металлическими, а будто сотканными из света и тьмы одновременно. Они меняли форму каждые несколько секунд, перетекая из одного состояния в другое, как ртуть.
— Это не корабли, — прошептала Линь. — Это живые существа. Они сами — корабли. Или корабли — они.
— Мы видели таких, — вдруг сказал туалет. Голос его был серьёзен — впервые за всё время. — В том измерении. Только маленьких. Это — взрослые.
— Ты хочешь сказать, что те штуки, которые нас встречали в Зале Первого Впечатления — это детёныши? — не поверил Илай.
— Да. И теперь их родители пришли спросить, где их дети.
— Но мы никого не брали!
— А радуга? — спросил туалет. — А Фёдорочка? А я? Мы все — из того измерения. И мы — дети. Просто мы не знали своих родителей.
Наступила тишина. Боб медленно опустился в кресло и посмотрел на свою радугу. Она свернулась в тугой клубок и дрожала.
— Ты знала? — спросил Боб.
— Да, — ответила радуга тоненьким голосом. — Я знала. Я убежала из дома, потому что родители хотели, чтобы я стала полезной. А я хотела просто светить и петь. Они сказали, что это несерьёзно. И я улетела. А потом уснула на твоём ботинке, потому что ты был тёплый и пах безопасно.
— Ты — беглянка, — констатировала Мия.
— Я — свободная личность. Но теперь они меня нашли. И Фёдорочку тоже. И туалет.
— Я не беглянка, — возмутился туалет. — Я — политический эмигрант. Меня выгнали за то, что я слишком громко смывал.
— Неважно, — перебил Илай. — Важно, что за нами целая флотилия разъярённых родителей из другого измерения. И они хотят забрать своих детей.
— А если мы не отдадим? — спросил Боб.
— Тогда будет война. А мы — один корабль против… сколько их там, Снотворное?
— Сорок семь. И каждый размером с «Имоджен». У них нет оружия, которое я могу распознать, но у них есть щупальца. Много. И они умеют сворачивать пространство в узел.
— Как Хранитель Узлов?
— Хуже. Хранитель был один. Их — сорок семь.
Первый корабль-существо приблизился к «Имоджену» и замер в ста метрах. Его форма стабилизировалась — теперь он выглядел как гигантский скат, только без хвоста и с тысячью глаз по краям. Глаза смотрели не на корабль — они смотрели внутрь. На радугу. На Фёдорочку. На туалет.
— Верните наших детей, — раздался голос. Не звук — мысль, вплавленная прямо в сознание каждого члена экипажа. — Они не должны быть здесь. Их место — в нашем измерении.
— Они выбрали быть здесь, — ответил Боб, выходя на связь. — Фёдорочка хотела есть астероиды. Туалет хотел философствовать. Вы им это запретили.
— Потому что это неправильно. У каждого есть функция. Радуга должна освещать переходы между слоями реальности. Медуза — фильтровать космическую пыль. Унитаз — утилизировать отходы. А не петь, не жрать камни и не размышлять о смысле жизни.
— А если они не хотят выполнять свою функцию? — спросила Линь.
— Тогда они — брак. Брак нужно утилизировать.
— Вы хотите их убить? — голос Илая был холоден.
— Мы хотим их переработать. Вернуть в исходное состояние. И создать новых — послушных, функциональных, правильных.
Радуга громко заплакала. Её слёзы были разноцветными и пахли ванилью. Фёдорочка за бортом издала жалобный звук и попыталась спрятаться за «Имодженом», но была слишком большой. Туалет молчал — впервые он не знал, что сказать.
— Нет, — сказал Боб. Он встал, подошёл к иллюминатору и посмотрел прямо в тысячу глаз гигантского ската. — Вы не получите их. Они — моя семья. Я не отдам семью на переработку.
— Ты — человек, — голос был полон презрения. — Твоя жизнь — миг. Твои чувства — ошибка эволюции. У тебя нет права голоса.
— Есть, — ответил Боб. — Потому что я люблю их. А любовь — это не функция. Это выбор. И я выбираю их.
Он повернулся к экипажу:
— Илай, приготовь двигатели к прыжку. Мия, рассчитай курс в любую сторону, где нет этих тварей. Линь, отключи все системы, которые могут нас отследить. Снотворное, создай ложные сигнатуры — пусть думают, что нас сотня.
— А ты? — спросила Мия.
— А я поговорю с ними. Задержу, сколько смогу.
— Боб, это самоубийство, — сказал Илай.
— Это отцовство, — поправил Боб. — Разница только в том, что самоубийство — это когда тебе всё равно. А мне не всё равно.
Он вышел в шлюз. Надел скафандр (старый, драный, с заплаткой на колене). Радугу он оставил на корабле — она отчаянно светилась и кричала: «Не ходи! Они тебя съедят!».
— Не съедят, — улыбнулся Боб. — Я невкусный. Бобовый.
Он шагнул в открытый космос.
Маленькая фигурка в белом скафандре на фоне сорока семи гигантских межпространственных чудовищ. Это выглядело смешно. И трагично. И очень, очень человечно.
— Эй! — крикнул Боб по открытому каналу. — Тот, кто главный. Выслушай меня.
Гигантский скат приблизился. Его глаза сузились.
— Ты — ничто, — сказал он.
— Я — отец, — ответил Боб. — А отцы не ничто. Отцы — это те, кто готов стоять между своими детьми и любой угрозой. Даже если угроза — вы. Даже если дети — не его биологические. Даже если он — просто инженер в рваном скафандре.
— Ты не сможешь нас остановить.
— Знаю. Но я могу вас задержать. На минуту. На две. На десять. А за это время моя семья улетит. И вы их никогда не найдёте.
— Мы найдём. Мы — охотники. Мы находим всё.
— Тогда ищите, — Боб расстегнул шлем. Вакуум схватил его за горло, но он успел сказать: — Только сначала найдите в себе то, что вы потеряли. Способность любить не за функцию, а просто так. Это единственное, что стоит искать.
Он начал задыхаться. Но не закрыл шлем.
На «Имоджене» Мия кричала, Линь плакала, Илай рвал двигатели на максимум. Радуга билась в иллюминатор, пытаясь вылететь к Бобу. Туалет издавал звуки, похожие на рыдания. Фёдорочка выла — её вой был слышен даже в вакууме.
А потом случилось неожиданное.
Скат — главный охотник — вдруг остановился. Его глаза изменились. В них появилось нечто, чего не было тысячи лет.
Любопытство.
— Он не закрывает шлем, — сказал скат другим существам. — Он готов умереть за тех, кто не его вид. За тех, кто не функционален. За тех, кого мы называем браком. Почему?
— Потому что он — человек, — ответил второй скат. — А люди — это ошибка эволюции, которая почему-то работает.
— Ошибка, которая готова умереть за любовь, — добавил третий. — Мы никогда не были готовы умереть ни за что. Мы слишком функциональны для этого.
Боб тем временем уже терял сознание. Его лицо посинело, глаза закрылись. Но он улыбался.
Главный скат протянул щупальце и мягко нахлобучил шлем обратно. Воздух пошёл в лёгкие. Боб кашлянул, открыл глаза.
— Зачем? — прошептал он.
— Мы не знаем, — ответил скат. — Но нам захотелось тебя спасти. Это… новое чувство. Мы не знаем, как оно называется.
— Называется «жалость», — сказал Боб. — Или «сострадание». Или просто — «человечность». Даже если ты не человек.
Скат помолчал. Потом произнёс:
— Мы не будем забирать детей. Они могут остаться с тобой. Но мы будем наблюдать. Мы хотим понять, как эта… любовь… работает.
— Долго придётся наблюдать, — усмехнулся Боб. — Мы сами не понимаем.
— Тем интереснее.
Скат развернулся и уплыл. Сорок шесть других кораблей последовали за ним. Через минуту они исчезли — растворились в пространственных разрывах, оставив после себя только лёгкую рябь и запах озона.
Боб вернулся на корабль. Фёдорочка прижалась к обшивке, и её тепло проникло внутрь, разгоняя холод. Туалет издал звук, очень похожий на «я тобой горжусь».
— Ты идиот, — сказала Мия, вытирая слёзы.
— Знаю, — ответил Боб.
— Героический идиот, — добавил Илай.
— Это лучше, чем просто идиот.
— Ненамного.
Они обнялись. Все. Даже Линь, которая обычно стеснялась прикосновений. Даже Снотворное, которое изобразило объятие через голограмму. Даже туалет, который не умел обниматься, но громко и радостно смыл воду в знак солидарности.
А Боб стоял в центре этого безумного, разноцветного, разношёрстного круга и думал:
«Я не хотел становиться отцом. Я хотел чинить реакторы. Но, кажется, вселенная решила иначе. И знаете что? Она была права».
За бортом звезды светили ровно и спокойно. А впереди, в неизведанной глубине космоса, их ждало ещё тысяча приключений. И тысяча опасностей. И тысяча чудес.
Но это уже совсем другие истории.
Продолжение тут 👇