8 глава
Вечер выдался на редкость тихим. Солнце уже село, но в воздухе еще держалось тепло, и над деревней висела та особенная, прозрачная полутьма, когда всё вокруг кажется приглушенным и задумчивым.
Дима и Иван сидели на бревне у околицы — там, где когда-то Иван впервые получил отпор от Насти. Сидели молча, каждый думал о своем. Первым нарушил тишину Дима.
— Вань, — сказал он, не глядя на друга, — а давай по-честному?
— Это как? — Иван повернул голову, вглядываясь в лицо Димы, которое в сумерках казалось бледным и серьезным.
— А так, — Дима набрал в грудь воздуха, словно собирался нырять в холодную воду. — Не будем друг другу палки в колеса ставить. Не будем мешать, подкалывать, выставлять друг друга дураками. Пусть Настя сама выберет. С кем ей лучше — с тобой или со мной.
Иван хмыкнул, почесал затылок. Предложение было неожиданным, но в чем-то правильным.
— И как ты это себе представляешь? — спросил он. — Мы что, по очереди к ней ходить будем? Как в очереди за хлебом?
— Примерно так, — кивнул Дима. — Ты позовешь её на свидание в один день. Я — в другой. А она пусть сравнивает. И решает. Без нашей дурацкой борьбы, без подстав и без глупостей.
Иван помолчал. Предложение было честным, а он, при всей своей наглости, честность уважал.
— Ладно, — сказал он, протягивая Диме широкую ладонь. — Давай по-честному. Но учти — я сдаваться не собираюсь.
— И я, — ответил Дима, пожимая руку. — Пусть победит сильнейший.
Они ударили по рукам, и на том порешили.
—
Первым позвал Настю Иван.
Он подошел к делу с размахом — как умел. На следующий же день, после работы, подкараулил Настю у медпункта, галантно поклонился, чуть не сбив с головы картуз, и выпалил:
— Настя, завтра вечером ты свободна?
— Смотря для чего, — ответила Настя, подозрительно щурясь.
— Для гулянья, — сказал Иван, стараясь говорить мягко, как учил его Дима. — Пойдем на реку? Посидим, поговорим. Я обещаю: никакой рыбы, никаких подушек, никаких сюрпризов. Честное слово.
Настя посмотрела на него долгим взглядом, потом вздохнула.
— Ладно, Ваня, — сказала она. — Приду. Но если ты опять начнешь выделываться — уйду сразу же. Без разговоров.
— Договорились! — обрадовался Иван и чуть не подпрыгнул, но сдержался, вспомнив про «естественность».
—
На следующий вечер они встретились у реки — на том самом месте, где когда-то Иван выскочил из воды с рыбой. Теперь всё было чинно и благородно. Иван постелил на траву старый тулуп, разложил угощение — хлеб, сало, огурцы и кувшин с квасом.
— Ничего так, — одобрила Настя, усаживаясь. — Культурно.
— Я умею, когда надо, — скромно ответил Иван, хотя внутри у него всё ликовало.
Они начали разговаривать. Сначала о погоде, о работе, о деревенских новостях. Всё шло хорошо, мирно, даже скучновато. Но потом кто-то из них коснулся темы, которая обоих задела за живое.
— А я считаю, — сказала Настя, — что женщина на войне нужна не меньше, чем мужчина. Медсестры, санитарки — они же тысячи жизней спасли. Без них вы бы все полегли, герои.
— Да кто ж спорит? — Иван пожал плечами, но в голосе его уже появились привычные боевые нотки. — Только не надо, Настя, говорить, что баба и мужик — одно и то же. Баба — она баба и есть. Она рожать должна да печь топить. А воевать — это наше дело, мужское.
Настя аж подскочила на месте.
— Это как это — «рожать да печь топить»? — возмутилась она. — А я, по-твоему, зря три года в госпитале горбатилась? А раненых из-под обстрела вытаскивала? А ночами не спала, когда мужики ваши бредили и умирали у меня на руках?
— Да я ж не про тебя, — начал Иван, понимая, что сморозил глупость, но остановиться уже не мог. — Я про общее. Женщина — она нежный цветок, её беречь надо. А ты… ты как танк.
— Ах, я танк?! — Настя вскочила на ноги, глаза её сверкали. — Спасибо, Ваня, удружил. Я-то думала, ты меня гулять позвал, а ты, оказывается, оскорблять пришел.
— Да не оскорбляю я! — Иван тоже встал, разводя руками. — Я говорю, что ты сильная! Это же похвала!
— Похвала, когда женщине говорят, что она похожа на танк? — Настя скрестила руки на груди. — Ты, Ваня, вообще хоть одну умную книжку в жизни прочитал? Или только по уставу воевал?
— Я воевал, между прочим, за Родину! — обиделся Иван. — А книжки — это для тех, кому делать нечего. Настоящему мужику книжки ни к чему.
— Вот именно! — подхватила Настя. — Потому ты ничего и не понимаешь. Мужик должен быть умным, а не только кулаками махать.
— А что, Димка твой умный? — съехидничал Иван. — Книжки читает, очки протирает? Так он и забор починить не сможет, и дров наколоть. А я могу!
— А я и не говорю, что ты не можешь! — Настя уже почти кричала, но в голосе её вдруг прорезалась какая-то странная нотка — то ли восхищения, то ли досады. — Ты можешь, Ваня. Очень много можешь. Но зачем ты лезешь с этим своим «могу» туда, где нужно думать? Зачем споришь, если не разбираешься?
— А я всегда прав! — упрямо заявил Иван.
— Вот это и есть твоя главная глупость! — рассмеялась вдруг Настя. — Что ты всегда прав. Даже когда не прав.
Иван хотел возразить, но вдруг сам почувствовал, как глупо это звучит. Он замолчал, сел на траву и уставился на воду.
— Ладно, — сказал он наконец. — Может, ты и права. Я… я иногда зарываюсь.
— Иногда? — усмехнулась Настя, садясь рядом. — Ты всегда зарываешься, Ваня. С тобой невозможно спокойно поговорить — сразу спор, сразу крик, сразу кулаки на стол.
— А мне нравится, — неожиданно для самого себя сказал Иван, поворачиваясь к ней. — Что ты споришь. Что не молчишь, не киваешь, как другие. Что отстаиваешь свое. С тобой… с тобой не скучно, Настя. Ты как… как огонь в печи. С тобой тепло и ярко. И даже когда обжигаешься — всё равно тянет.
Настя замолчала. Она не ожидала от Ивана таких слов. Смотрела на него — на его грубоватое, но красивое лицо, на его широкие плечи, на его руки, сильные и натруженные, — и чувствовала, как внутри что-то теплеет.
— Ладно, Ваня, — сказала она тихо. — Убедил. Ты… ты тоже ничего. Когда не дурака валяешь.
— А когда дурака валяю? — улыбнулся он.
— Тогда ты просто невыносим, — ответила Настя, но в голосе её уже не было злости.
Они просидели у реки до самой темноты. И снова спорили — о том, о сем, о жизни, о людях. И каждый спор был как маленький пожар — горячо, ярко, опасно. Но почему-то ни Насте, ни Ивану не хотелось тушить этот огонь.
—
Через два дня настала очередь Димы.
Он подошел к делу иначе. Встретил Настю после работы, вежливо поклонился и сказал:
— Настя, не хотите ли прогуляться завтра вечером? Я знаю одно место — там очень красиво. И тихо. Можно поговорить спокойно, без суеты.
— Хочу, — просто ответила Настя. — А где это место?
— У старой мельницы, — сказал Дима. — Там река широкая, ивы склоняются, и всегда мало народу. Я вам покажу.
— Договорились, — кивнула Настя.
—
На следующий вечер они встретились у околицы и пошли к мельнице. Дорога была неблизкой — через поле, через лесок, по тропинке, поросшей мягкой травой. Дима шел рядом, не навязываясь, не пытаясь взять за руку или приблизиться. Просто шел — спокойный, уверенный, молчаливый.
— Хорошо здесь, — сказала Настя, когда они вышли к реке. — Я и не знала, что тут так красиво.
— Мало кто знает, — ответил Дима, расстилая на траве дерюжку. — Это место — мое. Я сюда часто прихожу, когда хочу подумать или отдохнуть от бумаг.
Они сели. Вода у мельницы была темной, почти черной, отражала первые звезды. Старые ивы склоняли свои ветви к самой глади, и казалось, что они шепчутся о чем-то с рекой.
— Ты любишь стихи, Настя? — спросил Дима, когда они немного помолчали.
— Люблю, — тихо ответила она. — А ты?
— Очень, — Дима достал из кармана маленькую потрепанную книжку. — Вот, Есенин. Я его всегда с собой ношу. Хочешь, почитаю?
— Почитай, — согласилась Настя.
И Дима начал читать. Голос у него был тихий, мягкий, чуть хрипловатый — такой, который не давит, не лезет в душу, а сам в неё заходит, осторожно, как гость, которого ждали.
«Не жалею, не зову, не плачу, всё пройдет, как с белых яблонь дым…»
Настя слушала, и на душе у нее становилось тепло и покойно. Не было ни споров, ни криков, ни кулаков на стол. Была только тишина, река, звезды и этот тихий, умный голос.
— Красиво, — сказала она, когда Дима закончил. — У тебя хорошо получается. С душой.
— Спасибо, — Дима улыбнулся, пряча книжку обратно. — Я люблю стихи. И прозу тоже. Чехова, например. Ты читала Чехова?
— Конечно, — Настя оживилась. — Я «Даму с собачкой» три раза перечитывала. И «Палату номер шесть». Это сильная вещь.
— О, «Палата номер шесть», — Дима закивал. — Это, пожалуй, лучшее, что он написал. О человеческом равнодушии, о том, как страшно быть запертым в собственной голове…
Они говорили о книгах долго — до самой темноты. Дима рассказывал о прочитанном, Настя слушала, иногда вставляла свои замечания, и разговор тек плавно, как вода в реке. Ни споров, ни криков, ни желания доказать свою правоту. Только спокойное, глубокое течение мыслей.
Потом они заговорили о хозяйстве. Дима рассказал, как помогает тетке в огороде, как чинит крышу, как косит сено. Оказалось, что тихий писарь умеет делать всё, что положено мужчине, — просто не кричит об этом на каждом углу.
— А я думала, ты только бумаги перебираешь, — удивилась Настя.
— Нет, — улыбнулся Дима. — Я много чего умею. Просто не люблю хвастаться. Дело само за себя говорит, зачем его словами портить?
— Ваня бы так не смог, — невольно вырвалось у Насти.
Дима помолчал, потом сказал тихо:
— Ваня другой. Он яркий, громкий. Как фейерверк. А я… я как свеча. Тихо горю, но надолго.
Настя посмотрела на него — на его светлые волосы, на его добрые, умные глаза — и подумала: «И правда. С ним спокойно. Уютно. Как в хорошем доме, где всё на своем месте».
Они просидели до глубокой ночи, пока роса не стала холодной, а звезды не поднялись высоко-высоко. Дима проводил Настю до калитки, попрощался вежливо, не пытаясь задержать, не пытаясь поцеловать или обнять. Просто сказал:
— Спасибо за вечер, Настя. Мне было очень хорошо с вами.
— И мне, — ответила она. — Спасибо, Дима. Ты… ты удивительный.
И скрылась за калиткой.
—
А ночью Настя долго не могла уснуть. Лежала на кровати, смотрела в потолок и думала.
Думала о Ване — о его спорах, о его огне, о том, как с ним весело и как он бесит её до глубины души, но при этом не дает закиснуть, не дает успокоиться, заставляет чувствовать себя живой.
И думала о Диме — о его тишине, о его стихах, о его умных глазах и спокойных руках. О том, как хорошо с ним говорить и как надежно чувствовать себя рядом с ним.
Два разных человека. Две разных жизни. Два разных счастья.
И выбор, который предстояло сделать, казался невозможным.
— Господи, — прошептала Настя в темноту, — ну зачем ты мне их обоих послал? Неужели нельзя было одного, но такого, чтобы и огонь, и свет? Чтобы и поспорить, и помолчать? Чтобы и ярко, и спокойно?
Тишина не ответила. Только сверчок за печкой затянул свою бесконечную песню, да месяц заглянул в окно, словно хотел подсказать ответ, но раздумал.
А Настя так и заснула с этой тяжелой думой — ни туда ни сюда, ни к одному ни к другому.
Продолжение следует
